Он же сообщил мне о предстоящей смене оккупационных властей, сказав, что в связи с этим я сам должен сделать вывод в отношении себя. Вообще всякий раз, когда мне приходилось сталкиваться с оккупационными войсками, почти всегда спрашивали: “Когда начнется следующая мировая война?”. Что касается отношения оккупантов к населению, то каждому ищущему защиты ставился всегда такой вопрос: “Чем я могу вам помочь?”, на деле же я этого что-то не замечал. Однако этим завоевывалась симпатия населения, в том числе и низших, беднейших слоев, наиболее в то время нуждавшихся в помощи. Когда стало известно о предстоящей смене оккупационных властей, возникла паника и соответствующая пропаганда каждой из сторон.

Из всех оккупировавших Германию после войны держав я предпочел Россию не потому, что был большевиком или коммунистом (у меня до сих пор не было возможности, как это было необходимо, глубоко вникнуть в эти вопросы, что обычно имело место в моих других решениях), а потому, что я издавна чувствовал себя ближе к русскому народу, чем к Западу, а также потому, что в свете тех огромных задач, которые возникли в результате двух мировых войн; задач, при решении которых на долю русского народа выпала роль передового борца. Я видел место германского народа на его стороне.

Полностью отдавая себе отчет в предстоящей мне опасности, особенно в первое время, я остался в Нордхаузене. Во время всеобщей паники я хотел показать пример каким-то образом найти пути к тому, чтобы публично заявить о своих взглядах. Хотел противопоставить ведущемуся в течение ряда десятилетий натравливанию одного народа на другой, что в результате привело к тому, что в обеих войнах эти народы выступали один против другого вместо того, чтобы идти вместе, понеся в двух войнах громадные жертвы и тяготы. Я хотел содействовать тому, чтобы оба народа познали и поняли друг друга.

Я совершенно не думал о разведке, с которой я с 1922 г. внутренне порвал и распрощался. Мне казалось, главное заключается в том, что я был здоров и сохранил еще физические, духовные силы, необходимые для выполнения поставленных мною перед собой задач.

Общее впечатление от русских оккупационных войск и проходивших колонн по сравнению с американцами, исключительно хорошо одетыми и вооруженными, оснащенными всеми новейшими боевыми средствами, в изобилии снабженными продуктами питания, не понесшими в боях почти никаких потерь и лишений, было неблагоприятное. Почему-то забывали, какой тяжкий путь проделали они и какие лишения были за их плечами. В моем доме была размещена офицерская кухня.

Поведение русских ни в коей мере нельзя было сравнить с поведением американцев. Во многом неловкие, они отличались безусловной честностью. Через три дня после ухода мне была возвращена с нового места пребывания, расположенного довольно далеко, дорогая кастрюля, которую они захватили со своим имуществом.

У меня не было оснований скрывать свою принадлежность к германскому Генеральному штабу в чине полковника. Появились шпионы очень загадочного вида, иногда пьяные, пытавшиеся под предлогом служебного приказа конфисковать мою машину. Подтвердился мой опыт Первой мировой войны в Бельгии, Польше и Румынии, говорящий о том, что в подобном положении лица, занимающие высокие чины в разведке и контрразведке, должны неустанно принимать личное участие в борьбе с вредными явлениями. Не заниматься каким-то одним шпионом, сидеть за канцелярским столом и писать предписания, а предотвращать большой вред.

7 сентября я был арестован и допрошен по какой-то книге журналистского характера под названием “Шпионаж” о моих связях с немецкими шпионами. Я был помещен в подвал одного из домов, где находились еще тридцать политических заключенных. Я не протестовал, только потребовал, чтобы меня допросили в вышестоящей, опытной инстанции в разведке. Это и случилось 13 сентября поздно вечером в Веймаре, где я был допрошен генералом. Как мне сказали, он руководил в Тюрингии разведкой и контрразведкой.

Я заявил ему, что как шеф германской разведки не могу дать показаний о работе с конкретными агентами, поскольку этим занимался начальник специальной, тайной, службы. В лучшем случае я могу лишь поделиться опытом и рассказать о структуре всей разведки, включая руководство прессой и службу пропаганды.

Генерал сказал, что эти сведения могут быть тоже очень ценными. Я согласился попытаться обобщить мой опыт. Сначала меня поместили в тюрьму, но на другое же утро перевели в отель, находящийся в ведении оккупационных властей. Я представил себе объем порученной мне работы. Я рассчитывал, что можно будет по мере необходимости излагать это в устной форме, а в отдельных практических случаях обсудить вопросы с вышестоящими специалистами.

Письменное изложение, принимая во внимание объем материала, с которым я должен был иметь дело, казалось мне почти невозможным. Во всяком случае, это требовало моего возвращения на родину, где бы я мог иметь уход, необходимый в моем возрасте, для работы, связанной с умственным напряжением. Я приветствовал поэтому решение генерала передать меня 15 сентября генерал-полковнику, возглавлявшему разведку и контрразведку во всей русской оккупационной зоне. Я ожидал из разговора с ним правильного и целесообразного по существу оборота дела. Беседа с ним закончилась, однако, предложением написать все подробно о моих заграничных поездках с 1940 г. и каким-то непонятным мне намеком на Афганистан и на какию-то неизвестную мне личность.

Позднее я вынужден был просить разъяснения по поводу затребованного от меня материала, но я этого не дождался. Меня содержали и обслуживали так же, как русского офицера. Никаких серьезных, тяжких обвинений мне не было предъявлено. В последующие две недели меня допрашивал генерал-майор. Затем меня передали комиссару в чине майора. Потрясенным стоял я с сознанием того, в какой степени удалось пропагандой — через мнимую немецкую разведку начиная с Распутина, через немецкого происхождения царицу, высшие правительственные и военные круги — генералиссимуса в период Первой мировой войны (Великий князь Николай Николаевич сюда не относится, так как в немецком Генштабе он значился как главный носитель воли войны против Германии) — добиться такой ненависти к немцам (не на основе данных Второй мировой войны), чего не было в Первой мировой войне ни среди русских военнопленных, ни среди простых рядовых солдат. Лишь только когда в России, благодаря Ленину, была разоблачена имевшая место среди правительства Керенского пропаганда западных держав за продолжение войны, вскрылись давшие свои всходы семена многолетнего натравливания русского народа на немецкий. Я думаю, целесообразно было бы относительно агентуры в царской России лучше запросить начальника “Интеллидженс-департамента”, чем политически и финансово бессильного в то время шефа немецкой разведки, занимавшегося только военными вопросами. Но комиссар отклонил всякое указание на подобные “факты”. Для него ценность представлял и лишь показания о конкретных заданиях немецкой агентуры в царской и современной России, а также показания о моей деятельности в немецкой разведке до сегодняшнего дня.

Он грубо называл меня лгуном, знаменитым шпионом сегодняшнего дня, называл даже сволочью. Я вынужден указать на это, так как нет ни одного протокола, говорящего об этом. И только таким образом будет понятно, как близко я был 24 октября 1945 г. к решению и желанию погибнуть. Теперь в качестве средства искушения мне предлагается любой курорт по моему желанию.

Я не обвиняю комиссара. В данном случае он исходил из лучших побуждений. Это подтверждает лишь мое мнение, что низшие органы абвера, как и в разведке, не должны бесконтрольно выполнять значительную и чреватую последствиями деятельность. Я был прав, ограничивая ее численный состав настолько, насколько это могло быть контролируемо. Я проводил эту линию вплоть до высших инстанций всех подчиненных мне сфер деятельности, требуя от них ответственности, и потому всегда был понимаем за это, пользуясь поддержкой.