Пожалуй, наиболее существенными недостатками в работе русской разведки в первые месяцы войны были беспечность и пренебрежение конспирацией. Приказы командиров отдавались по открытой радиосвязи, приобретенных источников фотографировали для личных дел в обычных фотоателье. Немцы, получив об этом информацию, знали о каждом шаге войсковых соединений, принимали контрмеры к выявлению засылаемых в Германию сотрудников. Поэтому нет ничего удивительного в том, что немецкая контрразведка могла разоблачать целыми пачками агентов русских спецслужб.
Николаи в своих книгах приводит характерные примеры: провалы ценных агентов в Берлине, Кёнигсберге, Торне, австрийском Генштабе (Редль). Немецкая разведка таких грубых ошибок не делала и так легкомысленно своих агентов не губила. Можно констатировать, что с началом военных действий русский Генштаб и разведка очутились у разбитого корыта: агентурная сеть фактически развалилась, связь с немногими уцелевшими агентами нарушена, достоверных сведений о противнике не поступало. В руководящих структурах армии, разведывательных органов наблюдались хаос и неразбериха: «Глубокой зарубежной военной разведкой начинают заниматься все, кому не лень, — отмечает К.К. Звонарев в предисловии книги “Тайные силы”. — Одно перечисление всех этих органов может привести в ужас: 1. Главное управление Генерального штаба; 2. Главное управление морского Генерального штаба; 3. Ставка Верховного главнокомандующего; 4. Верховный начальник санитарной части принц Ольденбургский (по газам); 5. Штаб всех фронтов; 6. Штабы некоторых военных округов; 7. Штабы некоторых корпусов. Все эти учреждения, каждое самостоятельно и независимо, направляли своих агентов в нейтральные страны и в большинстве случаев связывали их с русскими военными агентами — главными руководителями агентуры главного управления Генштаба. Связывали их не для того, чтобы последние руководили и координировали их деятельность, а просто как с легальным пунктом связи. Этот хаос и неразбериха дошли до того, что 11 — я армия насаждала свою сеть в Италии, Швейцарии, Швеции, Северной Америке и Аргентине, 2-я армия — в Канаде».
Ставка, которая должна была быть центральным органом, направляющим всю разведку, не справлялась с этой задачей. В результате разведывательная деятельность не была достаточным образом организована; зоны этой деятельности между штабами фронтов и армий не были строго разграничены, что приводило к излишней, нескоординированной активности различных подразделений в одних и тех же районах, а отсюда — к нередким провалам. Поспешность в формировании агентурной сети влекла за собой ее засорение случайными людьми и провокаторами. Эти «случайные» агенты разных разведывательных органов, нагнанные в некоторые страны, как сельди в бочку, начали расшифровывать и проваливать друг друга. Другие ловкачи объединялись, сговариваясь о сборе и подготовке большей частью сфабрикованных, вымышленных донесений, которые каждый передавал своему органу. В Генштабе создавалось впечатление, что, если сведения разных источников по поставленному вопросу совпадают, значит, они достоверные. И только позднее с помощью данных, получаемых от разведок Антанты, в Ставке поняли, в чем дело. «Шпионы эти, ставшие источником сведений для германской разведки, принесли русским больше вреда, чем пользы», — справедливо замечает Николаи в книге «Тайные силы» и объясняет: «Война на востоке велась не на русской почве, а в польских или русифицированных областях. Русское командование не встречало поэтому в населении той страстной поддержки, которую мы увидим на западном театре военных действий. Не приходится говорить, в общем и целом, и о ненависти восточного населения к немцам — за исключением Латвии. Употреблявшиеся в качестве шпионов местные жители были по большей части поляками, евреями или балтийцами, питавшими к Германии такую же симпатию, как и к России. Это не значит, однако, что они с самого начала проявляли симпатию к немцам: они вели себя, включая и балтийцев, нейтрально и думали лишь о собственной выгоде, которая влекла их туда, откуда они могли ее больше всего ожидать для своих собственных жизненных интересов. В качестве побудительных мотивов для действительно дельных шпионов оставались, таким образом, только мотивы денежные. Но именно они побуждали их охотно служить обоим сторонам и зарабатывать деньги у обоих».
Далее Николаи делает любопытные замечания о национально-психологических особенностях поляков, евреев, русских, латышей, эстонцев: «Совершенно неверно мнение, бывшее сильно распространенным во время войны и на германском восточном фронте, будто поляки вели интенсивный шпионаж в пользу русских. За исключением городской интеллигенции и помещиков, поляки держались вначале нейтрально и никоим образом не пытались вредить немцам. Лишь когда появилась надежда на самостоятельность Польши, развился и польский шпионаж, и собственная польская разведка, не служившая, однако, русским, а преследовавшая польские цели и искавшая связи с поляками, находившимися за границей — особенно в Америке, и с представительствами Антанты… Поляки дрались нехорошо, также легко перебегали, особенно после оккупации Польши, и делились своими знаниями, так как к войне были равнодушны.
То же относится и к литовцам. Упорными, способными к сопротивлению, враждебными к немцам и замкнутыми, если не обманщиками, были латыши и эстонцы. С чисто военной точки зрения оба эти народа давали, наряду с Сибирью, лучших русских солдат.
Русские евреи и во время войны смотрели на шпионаж в первую очередь как на гешефт. Никакого внутреннего участия в войне они не принимали. Поэтому, хотя в политическом и религиозном отношении им жилось лучше под властью немцев, нежели под властью русских, симпатии их находились больше на русской стороне. Интересную смесь коммерческих способностей и национального равнодушия показал один бывший также характерным для русской действительности случай на одном из германских участков австрийского фронта. Посланный в качестве шпиона еврей явился в сопровождении многих перебежчиков, которым он служил. Он предложил повторить этот маневр. Ему было обещано сравнительно высокое вознаграждение за каждого перебежчика в полном снаряжении и вооружении, которого он приведет. Действительно, через несколько дней он появился в сопровождении большого числа русских солдат. Когда ему должны были уплатить обещанное вознаграждение, он отказался от него со словами: “Благодарю, эти господа уже уплатили”.
Настоящий русский военнопленный был чувствителен к хорошему обращению и охотно, в общем, рассказывал о том, что знал. Так как он был по большей части необразованным, то знал он немного и лишь местные обстоятельства. Русские офицеры, включая и балтийских, были верны своей присяге. Они держались с солдатской простотой и отказывались от каких бы то ни было показаний. Многие из них, наподобие командующего 2-й русской армией под Танненбергом, генерала Самсонова, избегали пленения при помощи самоубийства… Судя по русским военнопленным, война в русском народе не вызывала никакого энтузиазма. Солдаты показывали, что на войну их “погнали”. Будучи, однако, хорошими солдатами, они были послушны, терпеливы и переносили величайшие лишения. Они сдавались лишь тогда, когда бой был безнадежным. Особенно верными своему долгу были солдаты немецкого происхождения и из прибалтийских областей. Они сражались особенно упорно, а в качестве военнопленных показания давали очень неохотно».
В рукописи и книгах Николаи неоднократно отмечает важную роль в получении разведывательной информации о военно-политическом положении России германских военных атташе в Петербурге: «В России существовала не совсем понятная мне как разведчику традиция, по которой некоторые германские офицеры состояли флигель-адъютантами в свите русского царя. Такими приближенными к русскому царю немцами, состоявшими в его свите, являлись, в частности, фон Лауенштейн и граф Позодов-ский, последний — накануне самой войны в 1913–1914 гг. Они многое видели и многое слышали, их наблюдения и впечатления представляли серьезный интерес для германского Генерального штаба. Особенно принят был в России германский военно-морской атташе капитан фон Гинтце, имевший в Петербурге много друзей. Впоследствии, во время войны 1914–1918 гг., фон Гинтце являлся германским министром иностранных дел. Он же, насколько помню, руководил переговорами по поводу заключения Брестского мира. Основные донесения о России, ее намерениях и положении в русской армии поступали от наших военных атташе». Судя по рукописи, между графом Позодовским и начальником разведывательного отдела III Б Генштаба существовал доверительный канал связи, по которому донесения графа поступали лично Николаи. Эта связь оборвалась из-за «гибели Позодовского в первый период войны. При нем находился мой «сотрудник по делам Восточных областей». Его фамилия не называется.
