— Нет… — Голос сел на середине, и Данила сам услышал, до чего жалко это звучит. — Мы просто вышли на улицу, а там гвардейцы… вот и побежали…

Соврал он скверно, бестолково, и сам это знал. Но соврал. Стоя по колено в камне, перед архимагом, от одного присутствия которого подгибались ноги, он всё равно, не раздумывая, прикрыл Артёма. Иначе он попросту не мог.

Громобой чуть приподнял бровь, и в тяжёлом лице его мелькнуло что-то похожее на сдержанное одобрение.

Снаружи снова ударили в дверь, теперь уже в полную силу, так что доска лопнула и повисла на одной петле, а в проём полез свет факелов и ворвались злые голоса.

Архимаг же неторопливо перевёл взгляд обратно на Данилу, словно не сразу поверив, что этот мокрый, по колено вросший в камень мальчишка только что соврал ему прямо в лицо.

— Надо же, — медленно произнёс он, разглядывая Данилу с проснувшимся интересом. — А Морн, выходит, и впрямь собрал вокруг себя верных людей.

Архимаг задумчиво качнул головой, и в тяжёлом его лице что-то неуловимо смягчилось. Глядя на это, Данила понял, что неловкая ложь понравилась Громобою куда больше, чем если бы он сказал правду.

А потом архимаг лениво повёл рукой в сторону Данилы и кота, и стена за их спинами шевельнулась.

Данила и охнуть не успел, как камень пополз вверх по его ногам и спине, обхватил со всех сторон холодной коркой и потянул назад, в кладку. В тот же миг то же самое сделалось и с Себастьяном. Данила зажмурился, готовясь, что его сейчас расплющит, но боли так и не пришло. Камень мягко обтёк его, укрыл целиком и застыл, оставив лишь узкую щель для воздуха, и Данила вдруг осознал, что стоит теперь внутри стены, слитый с грубой каменной кладкой так, что снаружи его не увидеть.

А сквозь камень он по-прежнему всё видел и слышал, словно через мутное стекло.

Гвардейцы ввалились в зал толпой, с факелами наголо, азартные, мокрые, заведённые погоней, и тут же встали как вкопанные. Потому что посреди тёмной комнаты, в глубоком кресле, нога на ногу, сидел архимаг и глядел на них с тем выражением, с каким хозяин дома глядит на ораву, что вынесла ему дверь.

Факелы дрогнули. Кто-то из задних рядов придушенно охнул и попятился.

— Г-господин Громобой, — выговорил старший, и голос у него сел на середине слова. — П-простите… мы преследовали… тут пробежал человек, маг, с огнём… забежал в этот дом…

— В мой дом, — мягко уточнил Громобой.

— В ваш дом, — обречённо подтвердил старший, и Данила сквозь камень увидел, как у бедолаги дёрнулся кадык. — Мы не знали, что это ваш дом…

— Бывает, — спокойно ответил Громобой. — Ну… раз уж пришли, то можете обыскать мой дом. Но сразу скажу, лично я тут никого не видел…

Старшего перекосило от одной мысли о таком самоубийственном неуважении.

— Нет-нет, господин архимаг, что вы, — торопливо ответил старший, разом растеряв весь свой напор. — Раз вы говорите, что никого не было, значит, не было. Простите, что побеспокоили. И за дверь простите, мы пришлём человека, починим к утру.

— Да как хотите, — лениво отмахнулся Громобой. — Утром я отсюда уеду, так что дверь меня уже мало волнует. С этим вопросом не ко мне, а к хозяину дома. Как его там… — Он сделал вид, что припоминает. — Купец Жилин, кажется. Да, вроде бы он.

Старший снова кивнул, попятился, толкая своих к выходу, и вся группа торопливо вывалилась обратно на улицу, подальше от этого дома и его хозяина, чтобы дальше гнаться за тем, кого им уже не поймать.

Спустя несколько мгновений топот в переулке стих, а затем камень за спиной у Данилы дрогнул, потёк и опал, выпустив его обратно в комнату, и он чуть не сел на пол, когда ноги его наконец отпустили. Рядом встряхнулся освобождённый Себастьян, недовольно повёл лапой, проверяя, цела ли.

Громобой сидел в кресле всё так же вальяжно и разглядывал их с ленивым любопытством.

— Передайте Артёму, что представление вышло… весьма любопытным. Да и всего одна неделя в этом городе развлекла меня на несколько лет вперёд.

Данила и Себастьян переглянулись, не зная, как отвечать на такие слова.

— Ну и чего застыли? — лениво бросил Громобой. — Идите уже. А мне надо отдохнуть перед дорогой.

И стоило ему это сказать, как кладка по стенам дома мелко завибрировала, и по камню одна за другой начали проступать руны. Глядя на них, Данила почему-то ясно осознал, что побеспокой Громобоя этой ночью хоть кто-нибудь ещё, и до утра тому уже не дожить.

— Да чтоб тебя, Морн! — от души выругался Жилин, протискиваясь на четвереньках в чёрную дыру подземного хода.

Тоннель Морн прорыл на чёрный день, и день этот настал куда быстрее, чем он рассчитывал. Лаз был такой низкий и тесный, что грузному мужику пришлось протискиваться чуть не силой. Жилин полз локтями вперёд, обдирал ладони о холодный камень и сквозь зубы клял Морна на чём свет стоит. Узко, мокро, а ему на брюхе ползать в такие годы и при таком весе.

За поворотом приглох свет фонаря, оставшегося позади. Дальше тоннель уводил под улицу, мимо соседнего двора, и упирался в подвал дома через один, до которого этой ночью никому не было никакого дела.

Ошейник плотно сидел на горле и душил звериную силу почти до нуля. Это был рабский подавитель, который Мира каким-то чёртом таскала с собой и сунула ему перед самым выходом. С ним даже самый чуткий сенсор не выудил бы Жилина из ночной суматохи.

На эту незаметность они всё и поставили. Жилин выбрался из лаза в чужой подвал, отдышался у стены и полез наверх по скрипучей лестнице. Дом стоял пустой и тёмный, давно нежилой; он прошёл его насквозь, через сени, и осторожно выглянул в щель двери на улицу.

Жилин выждал, толкнул дверь и шагнул в переулок. Тут же справа послышались шаги патруля: тяжёлый топот сапог, звяканье железа. Он вжался в стену, замер, дал им пройти и скользнул дальше, мягко перекатываясь с пятки на носок, как приучили когда-то Мёртвые земли.

Жилин шёл вдоль стен, держась темноты, и неторопливо перебирал в уме весь сегодняшний разговор. Морн ведь выслушал его совершенно спокойно, а потом так же спокойно назвал свою цену, и при этом не поленился объяснить, отчего просит так дорого. Дескать, дело Жилин теперь теряет в любом случае, как ни крути, а если они договорятся, то он по крайней мере сам останется цел да и семью свою без денег не оставит. Складно у мальчишки выходило, и придраться было решительно не к чему.

А самое досадное, что он ведь и в самом деле был прав, прав до последнего слова, и Жилин, окажись он сам на его месте, предложил бы ровно то же самое. Потому-то он в итоге и согласился: спорить с верным расчётом — занятие для дураков, а себя Тимофей Жилин дураком никогда не считал.

Вот только одно дело согласиться, а совсем другое — забыть, и эту разницу он понимал, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. Своё дело он выстраивал не один год, по зёрнышку, по ниточке, и насовсем расставаться с ним вовсе не собирался, что бы там ни думал себе молодой Морн.

Так что эту мысль он пока придержит при себе, спрячет поглубже до нужного часа, потому что сейчас от неё всё равно никакого толку. Мальчишка-то умён, этого у него не отнимешь, да только ум у него молодой, горячий, и выжидать он ещё не научился. А вот Жилин ждать умел.

И когда-нибудь, пусть и не скоро, он без лишнего шума вернётся и спокойно заберёт назад всё то, что сегодня пришлось уступить.

Хорошо ещё, что там, за столом, он сумел всё это удержать в себе и ничем не выдать своих истинных эмоций, потому что иначе с Морном было нельзя.

Четыре месяца Жилин копал под ссыльного мальчишку, с того самого дня, как того выпихнули в Сечь. И не потому, что ему было дело до семейных дрязг Великих Домов. Нет. Просто это было очередное задание людей из Бездны, ослушаться которых он попросту боялся.

Вот и собирал об Артёме всё, что мог, благо своих людей в Сечи у него хватало. Накопал немало, и среди прочего — что Оценка у мальчишки работает не как обычный торгашеский дар, а способен считывать эмоции человека. Это была не совсем точная информация, но проверенный человек уверял его именно в этом.