— Сизый, — медленно сказал я, не отрывая взгляда от тарелки. — Если ты сейчас попытаешься у меня это украсть — я тебе хвост поджарю.

— Братан, да я что, я ничего…

Я сел на диван, налил себе чаю, тёмного, насыщенного, пахнущего чабрецом, и поднёс чашку к губам. Чай был именно таким, каким и должен быть нормальный чай: крепкий, без лишней сладости, с тёплым травяным послевкусием. Я с удовольствием сделал ещё один глоток, поставил чашку обратно на поднос и взял с тарелки кусок пирога.

Тесто на вкус было ровно таким, каким выглядело. Масляное, плотное, чуть рассыпчатое, с тёмной хрустящей корочкой по краям. Яблоки внутри — мягкие, но не разваренные в кашу, и каждый ломтик прокусывался отдельно, отдавая в рот кисло-сладкую тяжесть, какую даёт только настоящее яблоко с настоящего дерева. Корица проступала на финише, нежно и аккуратно, добавляя вкусу тёплую глубину. Карамельная корка хрустнула на зубах и тут же растаяла.

Я медленно прожевал и зажмурился от удовольствия.

Так. С местным поваром мне предстоит отдельный, очень серьёзный разговор. Потому что человек, который ТАК печёт пироги, не должен работать в борделе. Человек, который так печёт пироги, должен возглавлять собственное заведение и зарабатывать на этом деньги. Желательно — мне.

— Братан, — раздался сбоку убитый голос. — Я не могу на это смотреть. Ты так ешь, что у меня клюв слюной заливается.

— А ты не смотри.

— А как не смотреть, когда ты вот прямо сейчас целый кусок счастья в себя запихиваешь⁈

Я молча отломил вилкой небольшой кусочек и протянул его в сторону пернатого. Сизый аккуратно, почти благоговейно, принял свою порцию, проглотил и замер. Закатил жёлтые глаза. Перья на затылке слегка встопорщились.

— Братааан, — тихо сказал он. — Это же божественно…

— Полностью с тобой согласен.

Игнату я даже предлагать не стал — у парня с детства была сильнейшая аллергия на яблоки в любом виде, и одного укуса хватало, чтобы он потом неделю чесался и пил Надеждины настойки. Так что весь пирог достался мне и пернатому, и распределение это нас обоих более чем устраивало.

Я доел пирог, допил чай и откинулся на спинку дивана. На душе как-то само собой стало спокойно и обстоятельно. Утро, в общем-то, началось не самым простым образом — сначала разговор с Громобоем, потом разборки с людьми Кривого, потом «ментальная атака» девочек в шёлковых сорочках. На любого нормального человека за такое утро уже навалилось бы тонн пять усталости. А мне сейчас, после куска нормального пирога и нормального чая, всё это казалось рабочей рутиной, через которую вполне можно пройти.

Иногда самые крупные дела решаются не за столом переговоров, а за чашкой чая с правильной выпечкой.

В коридоре послышались шаги. Я выпрямился, поставил пустую чашку на поднос, и через секунду в дверях снова возникла Карина — а за её спиной аккуратно, парами, начали заходить девочки.

И вот теперь они выглядели совершенно по-другому.

Девочки переоделись в самое простое, что у них только нашлось. Свободные рубахи, длинные тёмные юбки, у кого-то простой сарафан без узоров. Будто все двенадцать только что вышли по домашним делам и совершенно не ждали гостей. Никаких декольте, никаких чулок, никакой косметики. Волосы у большинства собраны в косу или в простой узел на затылке. Если бы я не видел пятью минутами раньше, в кого они были одеты до этого, я бы ни за что не поверил, что это те же самые девушки.

И только Аделина, как всегда, выбивалась из общего ряда.

Стояла она впереди всех, на полшага ближе ко мне, чем остальные. Платье на ней было такое же простое, тёмно-серое и закрытое, но носила она его не как подражание скромности, а как откровенную насмешку над ней. И смотрела при этом мне прямо в глаза. С холодной полуулыбкой, в которой не было ни тени стыда за недавнюю сцену.

«Маленький графёныш, ну и что ты теперь будешь со всеми нами делать?» — читалось в её взгляде.

Что ж. Сейчас узнаешь.

Я не стал вставать с дивана. Откинулся назад, положил руку на спинку, лениво вытянул ноги. Обвёл девочек взглядом, неспешно, по очереди заглядывая каждой в глаза. Только маленькая блондинка вздрогнула, когда наши глаза встретились, и сразу опустила ресницы.

А затем я слегка ухмыльнулся и произнёс:

— Вот теперь вы мне нравитесь куда больше. А значит, действовать мы будем следующим образом…

Тот же день. Столица. Поместье Морнов…

Жизнь в столице начиналась с рассветом, но последнюю неделю Родион просыпался ещё раньше. Третий день кряду он открывал глаза затемно и больше не засыпал; лежать на спине и смотреть в потолок становилось к этому часу делом утомительным, так что около пяти он поднялся сам, не зовя слуг.

Правая ладонь пульсировала, как все последние дни, — несильно и без боли, ровным фоном, словно под кожей вместе с собственным сердцем колотилось ещё одно. Родион сжал и разжал кулак, проверяя, не стало ли жжение сильнее со вчерашнего вечера. Не стало. Он оделся в полутьме, на ощупь застегнул ворот и вышел в коридор.

Дом в этот час ещё спал. В коридорах было темно и тихо, и только в дальнем конце горел свет — кто-то из прислуги уже поднялся и приступил к работе.

До завтрака оставался ещё целый час. Стол накрывали к шести, и спускаться в столовую было пока незачем — там всё равно пусто, а Мария ещё спала. Но и лежать дальше Родион не мог. Он побрёл по тёмному дому просто чтобы чем-то занять это пустое время, сам не зная куда и зачем, и не заметил, как ноги вынесли его в южное крыло, где была дверь, к которой он не подходил уже четыре месяца.

Дубовая, тяжёлая, с полосой тёмного железа у замка. За ней находилась комната Артёма — старшего сына, которого Родион четыре месяца назад сослал в Сечь. Сразу после ссылки он приказал эту комнату запереть, и с тех пор внутрь не входил никто: ни слуги, ни Мария, ни он сам. Дверь так и стояла запертой в конце коридора, и весь дом давно привык её не замечать, будто там и вовсе никто и никогда не жил.

Родион не собирался сюда идти. Все эти месяцы он обходил эту дверь стороной — нарочно спускался к завтраку другой дорогой, через главный коридор, лишь бы не проходить мимо неё. А сегодня ноги сами принесли его именно сюда.

Он остановился напротив двери. Стоять тут было незачем — за дверью пустая запертая комната, и Родион это понимал. Но всё равно продолжал стоять на месте.

Здесь, в пустом тёмном коридоре, где его никто не видел, можно было ненадолго перестать держать лицо. И Родион позволил себе эту секундную слабость. Тоска по сыну, которую постоянно давил в себе и не показывал никому — ни Марии, ни слугам, ни самому себе, — поднялась и сдавила горло. Он безумно скучал по своему первенцу, но сказать об этом кому-либо попросту не мог. Родион Морн — это бесчувственный человек. Так думали в прошлом, так думают сейчас, и пусть так же думают в будущем.

Спустя несколько мгновений Родион выдохнул, провёл ладонью по лицу и снова стал собой — графом Морном, который не тоскует и не сомневается. Он повернулся и уверенным шагом пошёл прочь от запертой двери.

До завтрака всё ещё оставалось время, и Родион убил его привычным делом — спустился в зал для упражнений и целый час гонял тело так, как делал это каждое утро, начиная с двенадцати лет. Он махал тяжёлым учебным клинком, отрабатывая удар за ударом, поднимал и опускал камень, снова брался за клинок — и так, пока не взмок до седьмого пота.

Магическим усилением Родион не пользовался намеренно, как не трогал и боевых зелий: он был твёрдо убеждён, что настоящий воин нарабатывает основу только тяжёлым трудом и кровавым потом, а всякая попытка срезать угол и облегчить себе путь рано или поздно приведёт к неизбежному поражению в будущем.

К концу часа, когда рубаха прилипла к спине от пота, но дыхание по-прежнему было ровным, голова наконец-то прояснилась. Тоска и тревога исчезли, и на передний план снова вышли сосредоточенность и хладнокровие.