Он прошёл через тёмный двор, мимо составленных штабелями пустых бочек, кивнул сторожу у ворот и завернул в крайний склад. В дальнем его конце, за лабиринтом из ящиков и рассохшихся стеллажей, Щербатый и устроил себе зал — что-то вроде штаба, куда стекались все нити его дел.

У дверей этого зала он и остановился. Двое его людей сидели на лавке и при виде хозяина оба поднялись.

— Там? — коротко спросил Щербатый.

— Там, — так же коротко ответил старший. — Принесли, как велел. Никто не заходил.

Щербатый кивнул и толкнул дверь. Шагнул внутрь, в темноту и холод нетопленого помещения, и задвинул засов за собой. Только теперь, когда между ним и чужими глазами легла толстая дубовая створка, он позволил плечам опуститься.

Посреди зала стоял длинный стол, на который положили Кривого. Кто-то заботливо вытянул его во весь рост и сложил ему руки на животе. В тусклом свете единственной магической свечи его лицо казалось серым, заострившимся и совсем чужим. А из груди, ровно над сердцем, торчала рукоять ножа — того самого, которым он сегодня едва не достал зарвавшегося наследника.

Щербатый подошёл ближе и несколько секунд просто стоял, глядя на брата сверху вниз. Потом тяжело опустился на скамью рядом со столом и устало провёл ладонью по лицу.

— Эх, Стёпа, — тихо сказал он в темноту. — Что ж ты так неосторожно-то, а? Столько вместе прошли… а ты вон как.

Свеча потрескивала. Тело на столе не отвечало.

— Дурак ты, братишка, — продолжил Щербатый ещё тише, почти ласково. — Так глупо подставиться. Я ведь говорил тебе: не лезь на рожон. А ты…

— На себя погляди, криворукий… — внезапно прохрипел покойник, так и не открыв глаз. — Едва рёбра мне не вынес. Договаривались же по-тихому, а ты со всей дури засадил, сволочь.

Щербатый замер на полуслове. А потом откинулся назад и впервые за весь этот бесконечный вечер расхохотался по-настоящему, в полный голос.

— Так, а как иначе-то? — выдавил он сквозь смех. — Натурально надо было. Думаешь, легко при двух десятках свидетелей родного брата для виду ножом в грудь тыкать? Я, между прочим, переживал.

— Переживал он… — Кривой попытался хохотнуть в ответ и тут же зашёлся сухим, лающим кашлем. Лицо его перекосило от боли, и он мученически выдохнул сквозь зубы: — Ох, мать… не смеши, Борь. Болит всё, будто меня и впрямь конь лягнул.

Всё ещё ухмыляясь, Щербатый поднялся, склонился над братом и провёл раскрытой ладонью над его грудью.

И рукоять ножа дрогнула, поплыла, расплылась мутным маревом, а через миг и вовсе растаяла в воздухе, будто её там никогда и не было. Под ней обнаружилась целая, без единой царапины грудь, на которой белел только старый шрам от давней драки.

Кривой со стоном сел, держась за бок, и принялся ощупывать то место, где только что торчало лезвие.

— Не соврал твой знахарь из-за Урала, — проворчал он, морщась и растирая грудь широкой ладонью. — Я уж было решил, надул нас старый хрыч со своим пойлом. А оно вон как сработало. Веришь, нет — я ведь действительно на пару мгновений будто помер. Сердце остановилось, в глазах резко потемнело и все чувства разом пропали. Вроде слышу вас, а ни сказать, ни отреагировать не могу. Даже пальцем не дернуть… Жуткое дело, Борь. Никогда больше эту дрянь пить не буду.

— Зато сработало, — Щербатый снова опустился на скамью и потянулся куда-то под стол, откуда выудил пузатую флягу. — Мальчишка купился. Даже проверять тебя не стал с помощью своего дара, силёнок- у него уже не было после фокуса с родовым пламенем.

Он отвинтил крышку, сделал большой глоток и поморщился. Самогон у него был до невозможности дрянной, но он к нему привык и пить что-то другое попросту отказывался. Утеревшись, он протянул флягу брату.

— Ну, за упокой твоей души, Стёпа. Долгой тебе и счастливой смерти.

Кривой принял флягу, отпил, крякнул и утёр губы тыльной стороной ладони.

Какое-то время братья сидели молча и передавали друг другу выпивку. Маски были сброшены, играть стало не перед кем, и от этого в нетопленом зале сделалось почти уютно.

— Гладко прошло, — наконец сказал Кривой. — Прямо как ты и расписывал. Пришли, наехали, мальчишка упёрся, драка, я геройски гибну от руки безутешного компаньона. — Он криво усмехнулся. — Теперь этот Морн уверен, что мы сломались. Что ты ему предан до гроба, а главная заноза, то есть я, благополучно откинул копыта. Теперь он должен расслабиться…

— В том и расчёт, — кивнул Щербатый. — С живого тебя он бы глаз не сводил. А мёртвого — спишет со счетов. Зато теперь у нас в городе появился человек, которого как бы и нет. Знаешь, сколько дел можно провернуть, когда тебя для всех закопали?

— Знаю, знаю. — Кривой поскрёб щетину. — Слушай, а вот скажи мне другое. Перед этим-то, в мантии который, мы как отчитываться будем? Он же сказал не трогать мальчишку. А мы его, как бы, чуть не грохнули при всех…

При упоминании неизвестного мага в артефактной мантии лицо Щербатого закаменело. Он медленно повернул голову к брату, и в глазах у него полыхнуло что-то такое, от чего даже Кривой невольно подобрался.

— А ничего мы ему не должны, — процедил Щербатый. — Срал я на этого Хозяина. И на Морнов срал, и на всех столичных мудаков, вместе взятых. Заявились, понимаешь, в наш город со своими указками. Великие Дома, Серые Приказы, мудаки со зверолюдами… Думают, пригрозили нам пальцем, и всё — Сечь у них в кармане? — Он сплюнул на пол и снова приложился к фляге. — Не понимают, сучата, с кем связались. Никто из них не понимает.

Он подался вперёд и заговорил тихо, медленно, чеканя каждое слово.

— Сечь наша, Стёпа. Наша с тобой, понял? Мы её с самого дна подняли, по кирпичику, пока эти в столице из золотых тарелок жрали. И никакому сопляку с огоньком в ладошке мы её не отдадим. Ни ему, ни Хозяину, ни самому Императору. И это, братишка, они ещё узнают…

Повар расстарался от души. Толстый кусок мяса с тёмной поджаристой коркой и розовой, ещё сочащейся серединой, прожаренный ровно так, как я люблю. Рядом горкой лежала стручковая фасоль, обжаренная в масле с чесноком, чуть присыпанная солью. Тут же золотилась картошка, вся в трещинках румяной корки, и от неё шел такой ароматный запах, что у меня сводило челюсти от голода.

Да уж… второй раз за день местный повар меня откровенно удивляет.

Одного не пойму — какого чёрта спец с такими золотыми руками забыл под крышей мадам Розы? Тоже от кого-то прячется? Или что? Хотя мне, по большому счёту, плевать. Я уже для себя решил, что заберу его из этого весёлого заведения. Точнее, решил-то ещё на яблочном пироге, а теперь просто утвердился в этом мнении окончательно.

Я всё-таки заставил себя взяться за вилку, которая от усталости показалась тяжёлой, как лом. Отрезал кусок, отправил в рот, и на пару секунд весь мир сжался до одного этого вкуса — тёплого, плотного и такого… настоящего. Выжатое досуха тело вцепилось в еду, как утопающий в бревно, и я жевал, чувствуя, как по жилам растекается что-то похожее на жизнь.

Как же хорошо…

И именно от этого сытого тепла мысли сами поползли назад — туда, где ещё полчаса назад я едва держался на ногах, цепляясь за треснутую стойку, а напротив стоял человек, который только что зарезал собственного подельника.

Я отрезал ещё кусок и, пока жевал, прокрутил тот разговор заново, с самого начала.

Мы остались в зале вдвоём. Щербатый стоял шагах в пяти, спокойный, будто никакой драки тут и в помине не было, и явно ждал, что заговорю первым. Сил у меня почти не осталось, зато голова работала, и эта самая голова никак не могла уложить произошедшее в стройную картину. Что-то во всём этом ощущалось неправильным.

Наверное, потому, что я вообще не ожидал подобного исхода. Привык просчитывать ходы наперёд, прикидывать, куда вырулит ситуация, но вариант, в котором один авторитет на ровном месте кладёт другого, мне даже в голову не приходил.

Собственно, я прокручивал только три основных варианта развития событий: они принимают мои условия; Они уходят из города; Они пытаются меня завалить и красиво подыхают.