А в самом сердце этого зарева, высоко над городом, паря над крышами, развернулись крылья.

Огромные… Огненные… Они хлестнули в стороны двумя гудящими полотнищами пламени, расчертили ночь от края до края, и каждое перо в них жило само по себе, текло, дышало, роняло вниз тяжёлые капли огня, что гасли, не долетев до земли. А между этих крыльев, в гудящем мареве, темнела фигура. Лиса узнала её сразу, всем нутром, ещё до того, как разглядела.

Артём.

Он висел в воздухе, будто сошедшее с ума маленькое солнце, и смотрел поверх города вниз, на копошащуюся внизу мелочь. И даже отсюда, издалека, сквозь дождь и темень, Лиса видела, как горят у него глаза. Два злых раскалённых уголька на спокойном лице. В них не было ни страха, ни злости, ни натуги, ничего из того, что Лиса привыкла видеть в чужих глазах. Только холодный, ленивый вызов, брошенный всем разом: ну вот он я. Все сюда смотрите.

И на него посмотрели.

Весь город задрал головы к небу. Маги, гвардейцы, её собственные ребята, застывшие с чужими кошелями в руках. Дождь, крик, лязг, погоня, всё разом будто провалилось куда-то, и над улицей повисла одна оглушённая, задранная к небу тишина.

Дольше всех смотрела эта баба.

Она застыла на полушаге, и тяжёлая хватка, что вдавливала Лису в брусчатку, на миг дрогнула и ослабла. На лице у девушки не было ни испуга, ни ярости. Только голодное выражение человека, которому наконец-то, после долгих поисков, показали ровно то, ради чего он сюда и тащился. Губы её шевельнулись и беззвучно выговорили чьё-то имя.

А потом она сорвалась с места и понеслась прочь, забыв и про Лису, и про сенсора, и про всё на свете, туда, где над крышами полыхали огненные крылья, и вместе с ней схлынула, отпустила наконец и придавившая Лису к земле тяжесть.

Отпустило так резко, что Лиса едва не ткнулась лицом в лужу, а в грудь её одним глотком хлынул воздух, и враз обмякшее тело снова сделалось своим. Вот только разлёживаться было некогда, и раздумывать тоже, так что она, ещё толком не отдышавшись, метнулась к опешившему сенсору, который и сам стоял, задрав голову и разинув рот, поддела повисший на честном слове шнурок и аккуратно сняла с него оставшиеся склянки, а уже в следующий миг катилась прочь, в спасительную темноту между домами.

— Стой… — донесся ей вслед растерянный голос. — Да стой же!!!

Но Лиса не стала дослушивать, чего от неё хотел сенсор, так как темнота уже приняла её, и узкий переулок без следа поглотил мелкую и очень быструю тень.

…………….

Лисичка

Данила сидел в окружении своих ребят, и руки у него немного подрагивали. Он украдкой сжимал кулаки, прятал ладони под локти, лишь бы никто не заметил эту дрожь, потому что на него смотрел весь отряд, а показывать им свой страх было нельзя.

А страшно, если по-честному, было. И преданность Артёму тут ничего не меняла, и понимание, что дело сулит немалую выгоду, тоже. Данилу не отпускало мутное чувство, будто из всей этой сонной, взбудораженной компании он один по-настоящему понимает, во что они влезают.

Пойти против Серого Приказа. Это ж надо такое удумать.

И дело даже не в сегодняшней операции. План Даниле нравился, и он почти не сомневался, что всё пройдёт отлично. Беда была в том, что будет дальше.

Серый Приказ ведь не из тех, кто прощает и забывает, а значит, рано или поздно эту обиду им припомнят. И ударят не по Артёму, потому что лезть в открытую свару с Великим Домом охотников мало, а по тем, кто рядом с ним. Вот тогда-то и встанет главный вопрос: пойдёт ли Артём за своих до конца. Рискнёт ли свободой, именем, всем, что у него есть, чтобы вытащить из беды какого-нибудь Быка или Лисичку.

Вот в этом Данила и сомневался. И сомнение это, похоже, прекрасно чуял Себастьян, который сидел на столе и глядел на него с откровенным осуждением.

— Чего? — насупился Данила. — Я просто волнуюсь.

Кот прищурился и продолжил смотреть на него как на кучу мусора под ногами. Хотя, может, тут и не было ничего личного, а просто так на белый свет смотрит любой уважающий себя кот.

В этот самый момент сидевший у окна Сизый встрепенулся и заорал на весь зал:

— Сигнал! Понеслась! — и в ту же секунду сгрёб Шкета под мышки и нырнул вместе с ним в оконный проём.

Ребята только на миг обернулись на Данилу. Тот коротко кивнул, и стайка тут же брызнула врассыпную, разлетелась по дому, по окнам и дверям, растеклась в ночь, как ей и было велено.

А сам Данила рванул к чёрному ходу, на ходу косясь на кота, что бесшумно нёсся рядом.

Задача у них была простая. Данила изображает Артёма, а Себастьян ему в этом помогает. На шее у кота висел амулет, налитый звериной силой Жилина, и эта сила перебивала его собственное ядро, так что для чужого сенсора рядом с «Морном» теперь маячил ещё и беглый купец. А кроме того, кот плевался огнём. Сам Данила пламени выдать не мог, а какой же Морн без огня, вот Себастьян и добавлял правдоподобности этому спектаклю.

Вот только всё это веселье было впереди, а пока надо было просто унести ноги от дома, пока их тут не повязали на самом старте.

Чёрный ход выплюнул его в узкий проулок, в темень и жижу по щиколотку, и первый же гвардеец вырос перед ним прямо из дождя, шагах в двух, с факелом в одной руке и дубинкой в другой.

Данила не успел ни испугаться, ни подумать. Тело сработало само, как вколачивал в него Артём все последние месяцы. До тошноты, до того, что руки потом не поднимались. Он плеснул гвардейцу в глаза тугой струйкой воды, всё, на что годился его дохлый дар, но с двух шагов и этого хватило: тот зажмурился, мотнул головой, на миг ослеп.

И этого мига Даниле хватило за глаза. Он поднырнул под занесённую дубинку и впечатал локоть служивому в челюсть. Голова гвардейца коротко мотнулась, факел зашипел в луже, а сам он сложился и осел в грязь, так и не увидев, кто его вообще вырубил.

Данила тряхнул занывшей рукой. Получилось. Надо же, получилось.

Радоваться было некогда. Дальше по проулку, у самого выхода на улицу, из темноты выдвигались ещё трое, плечом к плечу, перекрывая проход. Соваться к ним в лоб было глупостью: так он только потеряет драгоценное время, а то и вовсе застрянет тут намертво.

Себастьян решил за него. Кот метнулся с плеча на штабель бочек у стены, оттуда на низкий навес, цапнул когтями по мокрому дереву и в три прыжка взлетел на край крыши, где обернулся и нетерпеливо глянул вниз, всем своим видом говоря: ну и чего застыл?

Крыши. Ясное дело. Куда ж ещё.

Вот только перед тем, как лезть следом, троицу у выхода стоило придержать, чтобы не повисли на хвосте. Данила вскинул ладонь, и Себастьян сверху понял его без слов: плюнул вниз, под ноги наступающим, длинной струёй огня, а Данила тут же плеснул туда же всю воду, какую сумел собрать с мокрых стен и луж. Огонь ударил в воду, вода вскипела, и проулок в один миг затопило густым горячим паром. Белая муть встала стеной, сожрала и факелы, и фигуры, и весь проход, а гвардейцы заорали, затоптались вслепую, тыкаясь руками в пустоту.

Под этот переполох Данила и полез наверх. Стена была старая, вся в выбоинах и трещинах, пальцы сами находили щели в кладке, носки сапог цеплялись за выступы, и через пару рывков он перевалился через край на скат, мокрый и запыхавшийся, а Себастьян тут же запрыгнул ему на плечо.

Внизу, в оседающем пару, ещё кашляли и матерились, но искать его там было уже некому и некогда.

Дальше пошли крыши.

Данила бежал по скользким скатам, перепрыгивал с одного на другой, хватался за трубы, чтобы не сорваться, и под капюшоном у него взмокли от пота волосы, хоть кругом и хлестал ледяной ливень. Себастьян сидел на плече и нет-нет да и плевал огнём вниз, на улицу, чтобы снизу видели пламя и не сомневались, что по крышам уходит Морн.