Данила же окутывал себя лёгкой моросью, и в этой водяной пыли его силуэт расплывался, терял очертания, так что снизу было уже не разобрать, кто там мелькает по крышам. А разбирать и не следовало. Пускай видят размытую фигуру в капюшоне да огонь над ней, пускай думают, что это наследник Морнов, и гонятся за ним хоть до утра.

Снизу свистнуло, и в дымоход в полушаге от него врезался разряд молнии. Трубу разнесло, и Данилу осыпало горячей крошкой и каменными осколками.

Данила вжался в скользкий скат, перекатился под новым свистом разряда, и в голове у него заметалась одна злая, растерянная мысль. Какого чёрта? Его же всерьёз пытаются прикончить! Артём, ну когда ты успел их так разозлить?

Себастьян на плече дёрнул ухом и плюнул огнём назад, поверх его головы, ровно туда, откуда прилетело. Снизу сдавленно охнули, разряды на миг смолкли, и Данила, пользуясь передышкой, прибавил ходу и стал уводить погоню дальше, туда, куда они изначально планировали.

А именно к Торговому Дому Жилина. Артём приказал вести служивых именно туда, чтобы те решили, будто вся компания собирается засесть у купца под крышей. Туда Данила их и уводил, проулок за проулком, крыша за крышей, и за спиной у него всё нарастал, наливался тяжёлый топот: к первым загонщикам пристроились ещё, потом ещё, и вот уже понизу за ним валила целая свора.

А потом Себастьян вдруг впился когтями ему в плечо, до боли, и резко мотнул мордой влево.

Данила глянул туда и осёкся. По соседней улице, наперерез, шла вторая группа. Шла грамотно, без крика, отрезая ему путь к дому Жилина, и идти дальше прежней дорогой означало схлестнуться с ними в рукопашную и раскрыть, что он не Морн.

Кот снова мотнул мордой, теперь вниз и вбок, на тёмный проём между домами. Данила понял без слов, благо за эту ночь научился читать кота не хуже букваря: уходим с крыш, пока не зажали сверху.

Он соскользнул по водостоку, влетел в узкую щель между стенами, протиснулся боком, ободрав о камень локоть, и нырнул в первую же приоткрытую дверь, какая подвернулась. Привалился спиной к стене, перевёл дух, прислушался.

И понял, что влип.

Топот снаружи начал стягиваться сюда, к этому самому дому, обтекать его со всех сторон и густеть у входа. Его засекли. Кто-то приметил, в какую дверь он юркнул, и теперь служивые спокойно, без спешки обкладывали единственный выход. Данила метнулся вглубь комнаты, нашарил вторую дверь, дёрнул, а за ней оказался глухой чулан со сплошными стенами. Он крутанулся обратно, обвёл глазами зал. Окна тут были, да только узкие и забранные снаружи коваными прутьями, годные разве что просунуть руку.

Одна дверь. И прямо за ней стоят гвардейцы.

Себастьян спрыгнул с плеча на пол, мягкими быстрыми шагами обошёл комнату, обнюхал углы, ткнулся в зарешёченные окна и вернулся к Даниле. Сел. Хвост у него мерно ходил из стороны в сторону, как маятник.

Данила и сам всё уже понял, что они в ловушке.

Снаружи в дверь ударили. Створка устояла, но дерево хрустнуло, по доскам поползла трещина, и было ясно, что ещё через несколько ударов она откроется.

Данила облизнул пересохшие губы и медленно выпустил воду на ладони. Драка так драка. Он не Артём, конечно, и достойного сопротивления оказать не сможет, но стоять столбом и ждать, пока его повяжут, он не собирался. Пускай хоть один из них уйдёт с расквашенным носом, а там будь что будет.

Всю жизнь ему твердили, что он пустое место. Так вот сегодня он покажет, что это не так!

Но тут Себастьян встал у него на пути. Он просто шагнул вперёд, упёрся лапой Даниле в голень и поднял на него тяжёлый взгляд жёлтых глаз. Потом коротко мотнул мордой на дверь, на трещину в ней, на самого Данилу, и снова сел, аккуратно обернув хвост вокруг лап.

«Не дури,» — говорил весь его вид. — «Раскидать я их раскидаю, но только Артём попросил в серьёзную драку не лезть, а наследить тут трупами гвардейцев нам сейчас совсем ни к чему. Опусти кулаки, пацан.»

Данила стиснул зубы, медленно выдохнул и заставил себя соображать.

— Слушай, — сказал он вполголоса, — а давай по-другому. Пустим пару побольше, как в проулке, и пока они там вслепую тычутся, проскользнём у них прямо под носом. Они даже не сразу поймут, что нас уже нет.

Себастьян чуть склонил голову набок, прищурился, будто и впрямь взвешивал затею. Кончик хвоста качнулся раз, другой. А потом кот коротко, с достоинством кивнул.

В дверь ударили снова. Трещина поползла дальше, через всю доску.

Себастьян раскрыл пасть и выпустил длинную струю огня, прямо перед собой, в воздух. Данила плеснул туда же всю воду, какую сумел собрать с мокрого плаща и пола, и комната в один миг налилась густым горячим паром. Белая муть встала стеной, проглотила и стены, и дверь, и зарешёченные окна, так что в двух шагах уже ничего не разглядеть.

Данила подобрался, готовый нырнуть в эту белёсую муть и проскользнуть мимо гвардейцев, едва те ввалятся внутрь. Оставалось дождаться, когда выбьют дверь.

Дождаться он не успел, потому что пол под ногами вдруг ожил. Что-то стиснуло его сапоги, обхватило по самые щиколотки, и Данила не сразу сообразил, что это сами половицы вспучились и потекли под ним густым тестом, а потом застыли, схватились намертво, будто он по колено врос в пол.

Данила рванулся всем телом, но не сдвинулся даже на палец. Рядом коротко и обиженно мявкнул Себастьян, и Данила увидел, что кота прихватило точно так же: деревянный наплыв пополз у того по лапам и придавил его к полу.

Откуда среди гвардейцев маг такой силы? Скорее уж кто-то из Серого Приказа подоспел…

А пар тем временем оседал, и делал это как-то странно, будто кто-то приминал его книзу ленивой невидимой ладонью. Прошло всего несколько мгновений, и белёсая муть растеклась по полу и растаяла без следа.

И тогда Данила наконец разглядел, что в комнате они не одни.

В глубине зала, в кресле с высокой спинкой, развалившись и закинув ногу на ногу, сидел человек. Огромный, на вид лет пятидесяти, с такими плечами, что добротное кресло под ним казалось детским стульчиком. Лысый череп, тяжёлое лицо, и всё это, вместе с шеей и голыми по локоть руками, сплошь покрывали тёмные татуировки. А поверх них, по скулам и по тыльной стороне ладони, тускло тлел сейчас узор печати, коричнево-жёлтый, сложенный из грубых рваных линий, будто кто-то прочертил их сколами камня.

Человек лениво помахивал ладонью перед лицом, разгоняя последние клочья пара, и ладонь у него была такая, что забытая на подлокотнике кружка с элем смотрелась рядом напёрстком.

Данила видел его впервые. Но чтобы понять, кто перед ним, и не надо было встречаться раньше. От человека в кресле исходила такая ровная, спокойная и давящая сила, что воздух в комнате будто загустел, и от одного этого ощущения у Данилы подкосились бы ноги, не будь они уже схвачены камнем.

Громобой. Тот, о ком в Империи говорили вполголоса, да и то, с оглядкой.

— Так, — произнёс архимаг, и от этого голоса по спине у Данилы пробежали мурашки. — И что за балаган мне устроили под дверью среди ночи?

Данила открыл рот и не выдавил ни звука. Себастьян на полу замер, выпрямился, подобрал под себя лапы, насколько позволял камень, и молча уставился на архимага, не отводя глаз.

Громобой неторопливо оглядел обоих. Скользнул взглядом по дорогому плащу, по капюшону, по коту на полу, и в уголке его рта дрогнула ленивая усмешка человека, которого этот дешёвый маскарад скорее забавлял.

— Дорогой плащ, фамильяр, комплекция плюс-минус подходящая, — неспешно перечислил он, будто прицениваясь к товару на прилавке. — Изображаешь из себя Морна?

Данила сглотнул и кое-как заставил язык шевелиться.

— Я… мы…

— Да и весь этот шум по городу, — продолжил Громобой всё так же ровно, — это ведь Артём затеял, верно? Сдаётся мне, он таким манером выводит из Сечи Жилина.

Данила понимал, что врать архимагу — это форменное самоубийство. Как и понимал, что этот самый архимаг видит его насквозь. Но язык всё равно выдал совсем другое: