Жилин замер, и я поднял ладонь, не дав ему возмутиться.

— Теперь смотри, как всё будет выглядеть со стороны. Жилин сбежал, бросил дело и семью. Я принимаю Торговый Дом и быстро выясняю, что жена беглеца все эти годы была в самой гуще дел: знает поставщиков, помнит контракты, половина оборота у неё в голове. Глупо разбрасываться такими людьми — и я беру её управляющей.

— Управляющей… — медленно повторил Жилин.

— Именно. Никого это не удивит: новый хозяин нашёл человека, который знает дело изнутри, и поставил его вести хозяйство. Чистый расчёт, любой купец на моём месте поступил бы так же. Твоя жена получит жалованье, дом и положение — всё открыто и законно. А сверху я буду доплачивать твою долю в качестве… бонусов за удачную работу, к примеру. Ну а позже, когда история с твоим побегом подзабудется, можно будет выделить ей и официальную долю — но это потом, когда никому уже не придёт в голову искать в этом второе дно.

Жилин медленно качнул головой.

— Она справится, — сказал он наконец. — Она и так половину вела, просто не знала, откуда что берётся.

— Тем лучше. Значит, и притворяться никому не придётся.

Жилин долго молчал, глядя куда-то сквозь стол, и когда заговорил, в его голосе уже не было ни торга, ни купеческой осторожности. Только усталость.

— Скажите это вслух, господин Морн. Что они будут получать свою долю. Вовремя и всегда.

Я понял, зачем ему это. Жилин чует ложь языком, так что он попросил сказать это вслух, чтобы самому проверить — вру я или нет. И я сказал, глядя в жёлтые глаза с вертикальными щелями зрачков:

— Твоя семья будет получать свою долю вовремя. Даю слово.

Жилин подался вперёд, и раздвоенный язык дважды тронул воздух — змей пробовал мои слова на вкус. Серафима у стены брезгливо поморщилась, но промолчала. А Жилин прикрыл глаза и медленно выдохнул, словно держал этот воздух в груди последние лет десять.

— Принято, господин Морн.

— Вот и отлично. Тогда не будем тянуть и оформим бумаги прямо сейчас. — Я обернулся: — Сим, принеси, пожалуйста, из кабинета бумагу, чернила и воск.

Серафима смерила Жилина долгим взглядом, явно прикидывая, стоит ли оставлять меня наедине с двухметровым змеем, но всё-таки оттолкнулась от стены и вышла. Я повернулся обратно к Жилину.

— Купчую датируем задним числом. Будем считать, что ты продал мне Торговый Дом за неделю до того, как ударился в бега, — обычная сделка между купцом и наследником Великого Дома, всё чисто. Тогда к моменту твоего исчезновения имущество уже не твоё, и конфисковывать у казны будет попросту нечего.

Жилин кивнул, но по жёлтым глазам было видно, что одна мелочь в этом плане его всё-таки беспокоит. Он повертел в когтистых пальцах край рукава, прикидывая, как сформулировать, и наконец решился:

— А Громобой? Когда он поймёт, что вы увели свидетеля у него из-под носа, он эту купчую может и оспорить. Найдёт свидетелей, докажет, что сделка фиктивная… для человека его уровня это же проще простого.

— Не оспорит. — Я качнул головой. — Поверь, с этой стороны всё под контролем.

Я не стал углубляться в подробности, но про себя усмехнулся. Ничего Громобой оспаривать не станет. Наоборот, когда узнает, что именно я провернул, то скорее всего даже мне поаплодирует.

Им ведь нужен был наместник в Сечи? Вот они его и получат. Причём не простого, а богатого: с собственной торговой сетью на половину Империи, с караванами, складами и людьми в каждом крупном городе юго-востока. Такой наместник стоит десятерых, и в Длани это быстро сообразят. Так что для них моя сделка с Жилиным не убыток, а самое настоящее вложение.

Вскоре вернулась Серафима со стопкой бумаги, чернильницей и куском воска. Всё это она сгрузила на стол, демонстративно подальше от когтистых лап, после чего снова заняла своё место у стены, всем видом показывая, что за змеем нужен глаз да глаз.

— Ну что, приступим. — Я придвинул Жилину чернильницу.

Перед тем как взяться за перо, Жилин вернул рукам человеческий облик. Писал он быстро, уверенно, и рука у него не дрожала. Сначала купчая на Торговый Дом, за ней передаточные листы на конторы и склады, следом доверенности на управляющих и приказчиков. Имена в доверенностях мне ни о чём не говорили, я слышал их впервые, но суть от этого не менялась: с этой ночи все эти люди работали на меня.

Закончив с последним листом, Жилин стянул с пальца перстень-печатку и прокатал оттиск по тёплому воску на каждой бумаге. Потом накрыл первый оттиск ладонью, и воск под ней засветился ровным янтарным светом: в отпечаток потекла капля его собственной энергии, навсегда вплавляя в документ след ядра. Подделать такую печать невозможно — любой стряпчий с амулетом проверки за минуту подтвердит, что бумагу заверял настоящий Тимофей Жилин, своей рукой и своей силой.

— Теперь вы, господин Морн.

Я приложил ладонь рядом. Печать на ней отозвалась слабым золотистым мерцанием, и воск принял мой след так же послушно, как и его. Всё, готово. Два ядра, два оттиска, одна сделка.

— Подождите-ка. — Серафима оттолкнулась от стены и подошла к столу. — А остаточный след? Любой грамотный артефактор считает с оттиска, когда именно в него вливали энергию. Купчая помечена прошлой неделей, а заверена сегодня ночью. Вот вам и прямые доказательства о фиктивности сделки, всё как на ладони.

А ведь молодец. Я взял верхний лист и поднял его к свече, рассматривая янтарный отпечаток. След действительно ещё жил: в глубине воска едва заметно пульсировало тепло, как угли под золой.

— Само собой они обо всём догадаются, — согласился я. — Если доберутся до бумаг в ближайшие недели. Только вот купчая поедет со мной во Вьюжный, и до того момента я покажу её одному-единственному человеку — Громобою. А его слова о том, что сделка чистая, хватит любому суду Империи с запасом. Ну а когда бумаги впервые лягут на казённый стол, остаточный след давно выветрится, и единственное, что сможет сказать самый дотошный артефактор, — что оттиски заверены подлинными печатями Морна и Жилина. Дата на бумаге, подлинность подтверждена. Всё.

Серафима побарабанила пальцами по столешнице, поискала, к чему ещё придраться, не нашла и молча вернулась к своему месту.

Жилин тем временем смотрел на свой перстень. Потом подержал его на ладони и положил поверх заверенной стопки.

— Печать Торгового Дома передаётся вместе с Домом, — сказал он. — Надеюсь, господин Морн, вы сдержите своё слово…

И тут наверху что-то грохнуло — тяжело, со звоном, будто кто-то уронил шкаф вместе с посудой. Не успел я подняться, как воздух хлопнул, и посреди комнаты возник Сизый: встопорщенный, с перекошенным от возмущения клювом, вывернувшийся назад и пытающийся разглядеть собственный хвост.

— Не, ну ты видел⁈ — заорал он, поворачиваясь ко мне задом и оттопыривая помятые хвостовые перья. На присутствие других людей в комнате ему было плевать. — Я ей дверь открываю, как культурный, а она мне чуть хвост не отчекрыжила! Между прочим, боевой хвост! Я им на виражах равновесие удерживаю между прочим! Без него я кто? Просто курица бесхвостая!

— Сизый, кто…

— Я ей: «дамы вперёд», а она мне когтями — вжух! Это вообще закон… — тут его взгляд наконец зацепился за Жилина, и голубь поперхнулся на полуслове.

Секунду они смотрели друг на друга: двухметровый купец в дорогом кафтане и взъерошенный голубь с помятым хвостом. Потом Сизый медленно, бочком, начал смещаться к стене, где висела кочерга.

— Братан, — сказал он громким шёпотом, не сводя глаз с гостя, — не делай резких движений. У тебя в доме здоровенная змея. Я её отвлеку, а ты беги за битой, она у меня наверху…

— Сизый, это Жилин… Который купец.

Голубь замер на полпути к кочерге, наклонил голову набок и присмотрелся к Жилину внимательнее. Раздвоенный язык, чешуя, вертикальные зрачки. Потом выпрямился и понимающе протянул:

— Ку-у-упец… Ну вот, а мне говорили — «Сизый, не суди людей, Сизый, ты предвзятый». Я всегда знал, что все вы, купцы, змеюки подколодные в душе!