— Мира скоро будет, тогда и примем решение, — сказал я, усаживаясь напротив. — А пока поговорим о цене. Что ты там принёс?

Жилин ожил, ещё раз развязал горловину мешка и подвинул его ко мне.

— Здесь десять тысяч золотом. В расписках вдесятеро больше. Бумаги чистые, хоть завтра неси в казначейство и обналичивай.

Эх… красота. Сто тысяч золотых. Я даже не глядя мог назвать с десяток дыр, куда эта сумма провалилась бы целиком и сразу: лечебница, новый корпус Источников, отряд гвардейцев для Марека, выкуп расписок по западному кварталу… Соблазн был такой, что руки сами тянулись к мешку.

Но в том и подвох. Деньги — ресурс конечный: сколько ни принеси, рано или поздно они заканчиваются, и ты снова стоишь с протянутой рукой. А я сейчас собирался разменять вещь, которая в принципе не имеет цены, да ещё и Громобоя позлить в придачу. За такое брать разовую выплату, пусть и жирную, — всё равно что продать дом за хороший ужин.

Значит, и просить нужно было что-то куда более ценное.

— Убери.

Жилин поднял надбровную дугу. Брови у змеиной морды не предусмотрены, но он справился.

— Мало?

— Деньги мне без надобности, с наличкой у меня порядок. — Я отодвинул мешок. — Мне нужен твой Торговый Дом.

Вот тут я смог его по-настоящему удивить. По крайней мере, в эмоциях полыхнули злость, возмущение, недоверие и даже капля отчаяния. Видимо, змей подумал, что я пытаюсь его попросту кинуть по беспределу.

А зря. Это был вполне себе законный отжим, с выгодой для всех сторон.

— Губа не дура, — выговорил он наконец. — Господин Морн, вы сейчас говорите о связях, деньгах, наработанных контрактах… о репутации в конце концов. Это слишком много за одну услугу.

— А ты считаешь, что моё участие в твоих делах подпортит репутацию Торгового Дома Жилина?

Бамс! Один — ноль, товарищ змеелюд. Будешь знать, как изображать из себя оскорблённую невинность.

— Н-нет, конечно, — замялся Жилин. — Просто вы просите слишком много.

— Давай-ка посчитаем вместе, сколько я прошу. — Я откинулся на спинку стула. — Завтра утром Туров обнаружит, что ты исчез. К полудню об этом будет знать Громобой, к вечеру — все, кому положено. И с этой минуты ты уже не Тимофей Жилин, крупнейший торговец юго-востока. Ты беглый зверолюд, который годами водил за нос Империю. А у имущества беглого зверолюда судьба короткая и всем известная: его конфискуют. Причём оформят всё по закону — скажут, что состояние нажито подлыми нечеловеческими способностями, обманом честных подданных, и потому подлежит изъятию в казну. Чиновники быстро найдут нужные законы и подмахнут нужные бумажки.

Жилин молчал, но язык за сомкнутыми губами дёрнулся.

— Только вот думаю, что до казны твоё добро тоже не доедет, — продолжил я. — Сеть растащат конкуренты ещё до конца разбирательств, склады отпишут кому-нибудь правильному и преданному, людей перекупят, должников простят — за долю малую. Через год от Торгового Дома Жилина останется вывеска, и ту перекрасят. Так что я не прошу много, Тимофей Андреевич. Я единственный покупатель, который вообще явился на эти торги. И единственный, при котором твоё дело будет только расцветать.

Некоторое время он молча смотрел на меня, и проверять его Оценкой даже не требовалось — всё было написано на змеиной морде. Наверняка уже проклинал тот день, когда решил постучаться в дверь Артёма Морна. Думал, что я обираю его до нитки, пользуясь тем, что деваться ему некуда.

Что ж, пусть думает. Если он хорошенько пораскинет мозгами, а он это явно умеет, то и сам придёт к простому выводу: я прав, и другого выбора у него действительно нет.

Видимо, к этому выводу он и пришёл, потому что спустя минуту его плечи чуть опустились.

— Какие условия? — глухо спросил он.

— Имперская часть Торгового Дома переходит мне целиком. С неё твоя семья пожизненно получает десять процентов прибыли. Заграничная часть остаётся тебе, и с неё десять процентов идут уже мне. — Я развёл руками. — Можешь считать, Тимофей Андреевич, что мы будем держать друг друга за яйца. Тебе невыгодно меня топить, мне невыгодно тебя забывать.

Жилин просчитывал конструкцию молча, и по неподвижной змеиной морде было видно, что внутри идёт большая работа: обороты, контракты, проценты, риски — всё взвешивалось и раскладывалось по полочкам. Потом он негромко хмыкнул.

— Ещё недавно я бы за помощника с такой головой отдал два каравана.

Я хмыкнул в ответ. А вот это ты зря, Тимофей Андреевич.

— То есть ты действительно считаешь, что наследник Великого Дома должен был пойти к тебе в помощники?

Вот теперь на змеиную морду было откровенно весело смотреть. Бедняга перепугался так, что не знал, куда деть свои когтистые лапы: сначала убрал их со стола, потом вернул обратно, потом просто прижал к груди, как нашкодивший приказчик.

— Ладно, — сжалился я, решив прекратить издевательство над зверолюдом. — Будем считать, что на этом мы сошлись. А теперь предлагаю обсудить твою семью, Тимофей Андреевич.

— А что с ними? — не понял он. — Они тут совершенно ни при чём.

От стены послышалось возмущённое фырканье Серафимы. Даже она уже сообразила, к чему я веду, — а человек, который годами собирал компромат для Бездны, почему-то нет. Точнее, не «почему-то». Просто есть вещи, о которых не хочется думать настолько, что разум послушно обходит их стороной.

— Тимофей Андреевич, — сказал я. — Завтра тебя хватятся и не найдут. И какая, по-твоему, будет самая первая мысль у тех, кто тебя ищет? Правильно: раз нельзя ударить по тебе — бьём по тому, что тебе дорого. По родственникам.

Гора в кафтане окаменела. В зверином виде змей читался как открытая книга, и сейчас в этой книге на всю страницу было выведено одно слово: страх.

— Они ничего не знают, — сказал он севшим голосом. — Жена думает, что вышла за ходока, который выбился в купцы своими силами. А Егорка… он же вообще не мой. Мы ж его с улицы забрали, когда он совсем маленьким был…

— Тимофей Андреевич, — мягко перебил я. — Бездне всё равно, что они знают. Их возьмут не ради информации, а затем, чтобы ты сам приполз к ним на коленях.

Жилин некоторое время ошарашенно молчал, после чего наконец произнёс:

— Тогда пусть они меня возненавидят. Пусть думают, что я сволочь, который натворил дел и сбежал с золотом. Сволочей не жалеют. За сволочей не мстят. И в заложники брать семью, которую попросту кинули, тоже не будут. Какой смысл, если мне на них якобы будет плевать…

— Уверен? — Я внимательно посмотрел на него. — Это не та ложь, которую можно будет потом забрать обратно. Жена будет тебя проклинать. А сын вырастет с мыслью, что отец их предал. И даже если когда-нибудь всё закончится, то далеко не факт, что они тебя простят. Даже если ты расскажешь им правду.

Жилин ответил не сразу. Когтистые пальцы медленно сжались на краю стола.

— Пусть лучше проклинают живого отца, чем оплакивают мёртвых родственников, — глухо сказал он. — Я уже всё решил, господин Морн. Давно решил. Вы просто первый, кому я говорю это вслух.

Я кивнул. Что ж, логика в этом была: брошенная семья как рычаг бесполезна, в Бездне должны будут это понять. Другое дело, что я не был уверен в этом плане на все сто процентов, а значит, этого недостаточно.

— Хорошо. Тогда добавим к твоей легенде второй слой. — Я постучал пальцем по столу. — Я поставлю Громобоя в известность и подскажу ему простую мысль: ты сбежал, концы обрублены, и единственное место, куда люди Бездны могут сунуться в поисках следа, — это твоя семья. Лучшей засады не придумаешь: сиди и жди, пока враги сами придут тебе в руки. Громобой такую наживку мимо не пропустит — он выставит вокруг твоих негласную охрану и будет караулить агентов Бездны. А заодно, сам того не планируя, охранять твою жену и Егорку. Пусть Империя поработает сторожевым псом за свой счёт.

— А деньги? — Жилин подался вперёд. — Десять процентов брошенной семье — это не содержание. Это вывеска «он жив, ищите лучше».

— Верно. Поэтому официально твоя семья не получит ни монеты.