Но какой смысл сейчас говорить об этом.

Столько лет прошло, стоит ли ворошить прошлое. Александру, должно быть, очень больно было узнать, что он жил всё время во лжи.

Я настолько ушла в свои мысли, что невольно вздрагиваю, когда слышу ответ на свой вопрос.

— Чай, пожалуйста, если можно, — просит Александр.

Я иду и ставлю чайник, несу в зал остатки сладкого пирога, вазочку с конфетами и печеньем. Ставлю корзинку с фруктами, тарелочку с сыром. Завариваю чай.

— Александр, ты сейчас чай с молоком пьёшь или чёрный? — спрашиваю мужчину.

Раньше Сашка любил чай с молоком, но вкусы-то меняются.

— Если есть молоко, то можно с молоком, — его голос, мне кажется, грустным.

Возможно, это оттого, что мой вопрос его задел. Когда-то мы знали привычки и вкусы друг друга наизусть. Да особо и запоминать не приходилось, так как во многом мы совпадали. Нам нравилась одни и те же фильмы, и книги, увлекала одна и та же музыка, и даже в еде мы были одинаково неприхотливы и всеядны.

«Не нагнетай, Вася. Любишь ты преувеличивать. Если ему и грустно, то только потому, что причина для встречи совсем не располагает к веселью».

Я наливаю чай в большие бокалы и несу в зал. Слегка притормаживаю, когда вижу, что Сашка стоит перед шкафом и смотрит на нашу с Максимом фотографию.

Эта одна из моих самых любимых. В тот день мы с Максом были в гостях у его одноклассника Кости Малыгина. Максим предложил прокатиться на мотоцикле, и я согласилась.

Мы ехали неторопливо по деревенской улочке, а когда выбрались на окраину, то помчались быстрее.

Это было так чудесно. Мотоцикл мягко катил по просёлочной дороге, тёплый ветер трепал волосы, одуряющее пахло свежескошенной травой и земляникой. Крепкие мужские руки, увитые жгутами вен, надёжно держали меня в своих объятиях, я прижималась к груди своего парня и таяла от счастья. А Максим шептал мне на ушко, о том, как он вечером вознаградит меня за храбрость. Молодые, счастливые, влюблённые…

— Вы были очень красивой парой, прими мои соболезнования, — тихо произнёс Александр, — ты была с ним счастлива?

— Очень, — коротко ответила я, а потом добавила, — присаживайся. Давай будем пить чай. Угощайся.

Мы пьём чай и молча, поглядываем друг на друга. Я не знаю, стоит ли ему говорить, что я в какой-то мере в курсе его личной жизни. И о причине его прихода догадываюсь, так как заметила, что он принёс с собой пакет, который поставил на пол у дивана. Я предполагаю, что в этом пакете, наши с ним письма.

Значит, Сашка нашёл-таки эту злосчастную коробку, что хранила осколки наших сердец и нашей первой любви, и моя помощь ему в этом не понадобилась.

Но, возможно, нужна в другом: начать этот нелёгкий для нас обоих разговор. Неловкое молчание несколько затянулось, и я, вздохнув, спросила: — Что привело тебя в мой дом, Саша?

Он отставил бокал, посмотрел мне в лицо и как-то совершенно по-детски, беззащитно улыбнулся и произнёс: — В первую очередь, наверное, желание извиниться.

— За что, Саша? — моё недоумение было вполне искренним.

— Я думал о тебе плохо. Считал, что ты меня предала, обманула…

Я хмыкнула: — Можешь не извиняться. Я думала о тебе то же самое. Так что мы квиты.

— Василиса…

Он замялся, и я, понимая, что мужчина не знает, как продолжить рассказ, снова спросила: — И что же изменило твоё мнение?

Он помолчал немного, а потом, видимо, определившись, с чего начать, заговорил: — Три месяца назад умерла моя жена Лариса.

Я, опустив глаза, промолчала. Выражать соболезнование в связи со смертью этой стервы у меня никакого желания не было. Из моей памяти ещё не стёрлись её полные злобы слова, да и синяки ещё не полностью сошли с тела.

— А несколько дней назад с антресолей, куда я уже лет десять не заглядывал, каким-то непонятным образом выпала коробка, и её содержимое вывалилось наружу. Старые пожелтевшие конверты. Я вначале подумал, что Лариса хранила мои к ней письма, но когда начал их собирать, то обнаружил, что это не так. Это были наши с тобой письма, те, что я когда-то писал тебе, а ты писала мне. Вот только доставлены они, адресатам не были, а осели в доме моей жены, — он рассказывает, а перед моим внутренним взором мелькают картинки.

Вот Сашка идёт мимо шкафа, в его руке кружка с кофе. Я не вижу, что внутри, но почему-то уверена, что там именно кофе. Дверца шкафчика, что наверху, распахивается, и прямо перед его носом падает большая обувная коробка. Крышка отскакивает, и письма веером рассыпаются по полу. Мужчина недоумённо смотрит наверх, потом, отпив глоток, ставит кружку на стол и наклоняется над рассыпавшимися письмами. Собирает их до тех пор, пока в руки ему не попадает фото. Я вижу свою фотографию. Испорченную фотографию. Я помню, как наряжалась в тот день, как наводила красоту, крутила завлекалочки, рисовала стрелки, как улыбалась в объектив. Я хотела, чтобы Сашка глаз не мог оторвать от моего лица, а он его увидел вот в таком виде. На фото у меня выколоты глаза, выросли борода и рога, я сама себя с трудом узнала. Но Сашка, по всей видимости, понимает, кто перед ним. Он проводит пальцем по снимку, потом поднимает письма и начинает их перебирать. Садится на пол, вскрывает конверт, читает. Бережно складывает письмо и снова перебирает письма, некоторые из них довольно потрёпанные, видно, что их перечитывали, и не раз. На лице у мужчины растерянность сменяется изумлением, потом его лицо вспыхивает пониманием, он стонет. Потом сгребает письма и уносит на диван. Допивает свой кофе и одно за другим читает письма. Лицо у него при этом грустное…

— Когда мы учились в школе, Лара жила в вашем доме. Людмила Владимировна — её мама, работала почтальоном, а Лариса часто помогала матери, — голос Александра возвращает меня обратно в действительность, мужчина берёт бокал и допивает то, что в нём оставалось.

— Ещё чаю, — спрашиваю я.

— Спасибо, не откажусь, — и он протягивает мне опустевший бокал.

Я встала, потрогала остывший чайник и снова подключила его.

— Да, я помню тётю Люду, и дочку её тоже помню. Правда, мы с ней не общались, — говорю, чтобы поддержать разговор. А потом зачем-то произношу, с какой-то претензией в голосе, — похоже, эта девчонка была в тебя влюблена.

Что это? Я ревную?

Я же понимаю, что Сашка не был виноват в том, что одна ненормальная влюбилась в него. Не может же он отвечать за тех, кто в него влюблялся. Да в него половина наших девчонок из класса влюблена была, а он, тем не менее выбрал меня.

— Да, ты права. Как оказалось, Лариса была в меня влюблена со школы, — Сашка посмотрел на меня виноватым взглядом, — она стала перехватывать наши письма. А потом она стала сама писать мне, а я, дурак, ей ответил. Я так хотел знать, что с тобой, Вась. Хотел знать, что происходит, почему ты не отвечаешь. Если бы я только мог знать… — мужчина расстроено крутит головой, — Лара писала мне, что редко тебя видит, и ты, по всей видимости, готовишься к экзаменам. А потом вдруг сообщила, что у тебя появился парень, и что ты стала встречаться с Кузнецовым…

— Я никогда не встречалась с Володей, а экзамены сдала просто чудом каким-то. Потому что, ни о чём думать не могла. Только о том, почему ты не отвечаешь. Я написала тебе, наверное, сотни две писем и ни на одно не получила ответа… — тихо говорю я.

— Двести девятнадцать…

— Что?

— Писем было двести девятнадцать, и я писал. Я писал так часто, как мог… Хоть меня и хорошо приняли в новой школе, сближаться ни с кем не хотел. Я скучал по нашему классу. А потом перестал писать, навязываться, когда у тебя появился парень, я не хотел — Сашка вздохнул, — прости, что поверил ей…

Хмыкнула: — Я, — тогда тоже думала, что ты увлёкся кем-то в своей новой школе, и поэтому не пишешь. Злилась на тебя, за то, что ты сам не сообщил об этом. Считала трусом. Не верили мы друг в друга и поэтому позволили убить наше чувство. Вот сейчас думаю, что мне мешало сесть на автобус, приехать к тебе и в глаза спросить, что происходит. Наверное, глупая гордость и нежелание навязываться?