Пронзительный писк приборов.
День сменила ночь, потом снова был день...
Одна, другая операция...
И глухой, сочувствующий голос доктора:
— Соболезную...
Наши молитвы никто не услышал, и я так и не сумела достучаться до небес. Максим умер на третьи сутки, не приходя в сознание.
Потом были похороны. Спасибо друзьям и родителям, что помогли всё организовать. Сама я точно была не в состоянии.
Не сразу... Сразу я просто физически не могла. Где-то недели через три мы с Алиной побывали на месте аварии.
Когда первый шок от потери прошёл, появились вопросы.
Меня мучило, что я не понимала, что делал на этой трассе муж и что за тайны были у него от меня.
Я изучила карту, пытаясь понять, откуда он мог ехать. Но в этой стороне мы с ним не бывали, хотя, казалось, объездили всю область.
Я поговорила со всеми его друзьями, умоляя не скрывать от меня правду, какой бы она ни была. Но те лишь смущённо отводили глаза, но никто так и не прояснил ситуацию.
Так и не выяснила я ничего, как ни старалась. С тем и живу сейчас.
Вечереет. В комнате сумрачно. Свет не включаю специально, мне так легче думается. Отодвинув в сторону штору, стою у окна. Там на улице идёт дождь вперемежку со снегом.
Я гляжу, как дрожат под ветром последние жёлтые листья на тополе. Как искрятся в свете фонаря дождевые струи, как тают на стекле снежинки и плачут, стекая ручейками вниз.
Ноябрь, самый отвратительный месяц года.
Я не люблю серый и слякотный ноябрь, с его промозглыми злыми ветрами и колючими ледяными дождями. Но так уж получилось, что появилась я на свет именно в ноябре сорок два года назад, и сегодня мой день рождения.
Меня зовут Василиса. Василиса Леонидовна Королёва. Подруги кличут Васеной, Васькой. Муж звал меня Лисой.
Я не жду сегодня гостей, но, тем не менее надела новое тёмно-синее приталенное платье чуть ниже колена. Я купила его ещё летом, но так ни разу и не выгуляла. Из украшений: обручальное кольцо и серёжки с сапфиром, что на десятилетний юбилей нашей свадьбы мне подарил Максим.
Позади меня, перед угловым диваном сервирован круглый стол. Он покрыт белой скатертью, которую я собственноручно обвязала кружевом. На столе торт с единственной свечкой, бутылка красного вина, два фужера и пара салатников, пока ещё пустых.
Вы скажете, что было бы правильным, пригласить в гости подруг, или самой поехать к кому-нибудь, ну хотя бы к родителям или дочке, и вместе с ними провести этот день.
Но мне захотелось побыть одной, это же мой день, и мне решать, как его провести.
Звонок в домофон, разбивает гулкую тишину. И я, вздохнув, опускаю гипюровую штору, иду в коридор, включая по пути свет.
Открываю двери курьеру и принимаю пакет с заказом из ресторана.
Вот и прибыл мой праздничный ужин. Ставлю пакет на стул, но выгрузить не успеваю. Иду в комнату, чтобы ответить на телефонный звонок.
На смартфоне высвечивается фотография дочери. Алинка сегодня уже звонила, торопливо поздравила меня утром, когда бежала на лекции в университете. На сей раз звонок по видеосвязи.
Любуюсь улыбающимся личиком дочки, она у нас с Максимом красавица.
— Мамуля, ещё раз поздравляю тебя с днём твоего рождения! Желаю тебе всего самого-самого хорошего. Ты у меня лучшая, мамочка! Я так хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Не грусти, ладно! — дочка шмыгает носом, и у неё подозрительно поблёскивают глаза, — Как бы мне хотелось быть сейчас с тобой...
— Спасибо, солнце моё. Мне бы тоже очень хотелось, чтобы ты была рядом, и я не грущу. Ну, разве только чуть-чуть, — я улыбаюсь своей девочке, — У меня всё замечательно, правда. Ты за меня не переживай, родная. Главное — учись хорошо и звони почаще. Люблю тебя, ягодка моя.
— Я тебя тоже очень люблю, мамочка. А ты что, одна? А где тёть Валя с тёть Женей? Они не придут, что ли?
Чтобы не расстраивать дочку, я не собираюсь говорить ей, что никого в этот день видеть не хочу. А чтобы мои шебутные подруги не заявились сами, сказала им, что уезжаю в деревню к родителям.
Мне не хочется сегодня слушать: — Васька, давай встряхнись. Хватит слёзы лить, Макса не вернёшь, а жизнь продолжается... Пора уже потихоньку выходить в люди... Давай мы тебя познакомим с ***, ну хороший же мужик, а ты так вообще красавица у нас.
Не хо-чу!
Нет, я всё понимаю, подруги желают мне добра. Вот только я не хочу не к кому присматриваться. Слишком мало времени прошло, больно, ещё слишком больно, чтобы думать о ком-то другом, а не о Максиме.
— Они уже позвонили, с минуты на минуту подойдут, — улыбаясь, отвечаю дочери.
— Мамуль, а что у тебя сегодня вкусненького? Что ты приготовила?
— Линок, твоя мамуля сегодня решила сфилонить. Я заказала доставку из нашего любимого ресторана.
— Ну и правильно! Ещё не хватало упахаться в свой день рождения, — одобряет дочка, — а к деду с бабушкой ты когда собираешься? Не забудешь про фотографии?
— Я к ним завтра поеду. Конечно же, я помню про фотографии, как отсканирую, сразу всё вышлю, — отвечаю дочке и заканчиваю разговор,
— Алин, там в домофон звонят, я пойду открою. Целую тебя. Пока-пока, солнце моё...
— Хорошо повеселитесь там. Пока, мамочка.
Дочка отключается, а я сажусь на диван и опускаю руки. Никакого звонка, конечно же, не было. Я очень люблю нашу дочку, но сейчас нет сил говорить даже с ней. Со дня смерти Максима прошло чуть больше четырёх месяцев, и иногда мне кажется, что у меня нескончаемый день сурка. Такой серый, унылый, затягивающий в тоскливую воронку из воспоминаний и тягостных мыслей день.
Нет, воспоминания сами по себе хорошие. Да они и не могут быть другими, ведь мы с Максимом любили друг друга и жили довольно дружно. Вот только все воспоминания заканчиваются острой болью в сердце оттого, что его больше нет со мной.
Он не обнимет меня, не прижмёт меня к себе крепко-крепко, не шепнёт на ухо: — Какая же ты у меня красивая, Васька.
Этого уже не будет никогда. Какое страшное слово — НИКОГДА.
А я до сих пор вслушиваюсь в шаги на лестничной клетке, жду, что он откроет дверь, крикнет с порога: — Лисичка, я дома.
А мне до сих пор порой мерещится в толпе его фигура, или мелькнёт среди машин его Hyundai.
Я прекрасно знаю, что это не он и не его машина, но каждый раз у меня холодеет в груди, и сердце подскакивает к горлу.
Я встала и, прихватив с собой салатники, пошла на кухню. В один перевалила из контейнера свой любимый «Цезарь», а в другой — «Морской коктейль». Этот салат всегда заказывал муж.
Поставила салатники на стол, зажгла свечу перед портретом Максима и налила в бокалы вино.
— Ну что, родная. Я поднимаю этот бокал за тебя. Спасибо за то, что ты есть в моей жизни. Мечтай, а я постараюсь выполнить все твои мечты, любимая — звучит в голове голос Максима. А сам он насмешливо улыбается мне с портрета.
— Ну что приуныла Лиса? Держи хвост пистолетом! Прорвёмся...
Слёзы капают в бокал с вином, и я выпиваю его, не почувствовав даже вкуса.
Потом ем салат, не Цезарь, а салат, что любил мой муж. Мне он тоже нравился, правда, не так сильно, как Максиму. Тот готов был его есть на завтрак, на обед и ужин.
Смахиваю со щеки слёзы и снова наливаю бокал:
— Ну, скажи мне, скажи? Какой чёрт тебя туда понёс? Что ты там забыл? Куда ты ездил, Максим? — обращаюсь я к портрету. Горько усмехаюсь: было бы забавно, если бы я сейчас услышала ответ, который безуспешно пыталась получить все последние месяцы.
Я так до сих пор и не узнала, что он делал на этой трассе поздно вечером, откуда ехал и что от меня скрывал.
— Я скучаю по тебе, родной мой! Боже, как же я скучаю...
Свет свечи дрожит, отражаясь в глянце портрета, и кажется, что серо-голубые глаза мужа искрятся озорными искорками, улыбка застыла на любимых губах.
Я снова пью вино, и оно мне кажется горьким. Таким же горьким, как у меня сейчас на душе.
— Ну, скажи ты мне, что произошло? Что с тобой случилось? Почему ты проскочил прямо? Почему не повернул? Ты ведь отличный водитель, Макс! — меня несло. Боль и обида терзали душу, — Скажи мне, откуда ты ехал? Что ты там делал? Господи, Макс, что от меня скрывал? Ты хоть понимаешь, что ты меня предал! Понимаешь, что бросил меня! Мне сорок, ну ладно, ладно, сорок два, как же мне жить-то теперь? Одной? Макс, я не могу одна, я же свихнусь, сдохну от одиночества! Я не хочу быть одна! Я хочу с тобой, Макс! Ну почему ты меня оставил? Почему?
