Я плакала и почти кричала.

Я так устала придумывать объяснения тому, что произошло, я просто хотела знать правду. Может, эта правда, окончательно раздавила бы меня, а может, помогла бы двигаться дальше.

Вытерла слёзы и вылила остатки вина в бокал, потом взяла в руки фотографию.

Боже, как я любила его глаза! Они у Максима были, словно хамелеоны, то тёмно-синими, словно безбрежное море, то темнели, словно грозовые тучи, то отливали стальным блеском.

Я любила его руки с длинными чуткими пальцами, когда он ими прикасался к моему телу, я таяла, раскрывалась, будто цветок под его ласками.

А его губы, такие твёрдые на вид, но нежные и мягкие, когда он целовал меня.

— Я скучаю по тебе! Я так скучаю по тебе, — тоскливо вырвалось из груди, — Мне не хватает тебя, родной мой!

Залпом допила вино и поднялась, чуть пошатываясь, пошла на кухню. Достала из пакета лоток со стейком и засунула его в микроволновку. Через пару минут та, пискнув, отключилась.

Меня слегка штормило, я, в общем-то, не дружу со спиртным, максимум пару бокалов за вечер при хорошей закуске. А тут уже целую бутылку выпила.

Я переложила стейк на тарелку, посмотрела на стоящую в шкафу бутылку вина и, прихватив её с собой, отправилась обратно в комнату. С пробкой справилась не сразу и уже хотела было сдаться, как она поддалась. Налила полный бокал. Отрезала кусочек от стейка, положила в рот. Сочное, идеально пропечённое мясо, просто божественно вкусно. От удовольствия прикрыла глаза.

В голову лезли воспоминания о том, как незадолго до происшествия мы ужинали с мужем в ресторане. Играла приятная музыка, я уже не помню, о чём мы говорили, вроде о Вале, моей подруге, она совсем недавно родила четвёртого, и вдруг Максим предложил мне потанцевать. Он прижал меня к себе сильнее, чем это требовалось, и шепнул на ухо: — Я так тебя люблю, Лисёнок, ты даже не представляешь как.

Я смущённо улыбнулась и шепнула в ответ, что я тоже сильно его люблю.

Максим вообще в последнее время стал нежнее. Мы с ним словно вернулись в наш медовый месяц.

А теперь? Теперь мне кажется, что он прощался со мной. Слёзы снова брызнули из глаз, и я сердито вытерла их и практически залпом выпила вино.

Говорят, если хорошо напиться, то мозги на какое-то время отключаются. Вот я и хотела отключить их. И не думать, не думать, не думать...

Меня чуть-чуть поташнивало, но я мужественно выпила ещё бокал и вылила остатки из бутылки:

— Твоё здоровье! — снова обратилась к портрету, подняв бокал. — Чёрт! Не так! Как там говорят? А пусть земля тебе будет пухом, Максим! Ну и за моё здоровье, а зачем оно мне, это здоровье без тебя, а?

Покачала головой и поставила бокал на стол.

Голова кружилась: — Так, я хочу загадать желание. В день рождения положено же загадывать желания, правильно я говорю? Где тут у нас была зажигалка? Забавно, Макс, меня ноги не держат, — я хохотнула.

— Ты меня такой ни разу не видел, Макс. Макс, а ты сволочь! Ты знаешь об этом? Ты изменщик, Макс, да? Ты мне изменял? Ну, скажи, сволочь такая, куда ты ездил! Почему мне врал? Мм? Ты меня обманывал, Макс, да? Обманывал?

С горем пополам зажгла свечку на торте, плюхнулась обратно на диван и заворожено уставилась на пламя.

— Забавно, хотела что-то важное загадать и забыла. Представляешь, Макс, забыла! Куда ты ездил, Макс? Ну, ответь ты мне, ответь! Ты мне изменял, да? Я тебя, паразита и на том свете достану, и ты ответишь мне! — зло прокричала, тыкая пальцем в лицо мужа, а потом глухо простонала, — Ты же меня одну бросил, Макс! Как же я теперь буду жить без тебя! Я не могу, не хочу, не хочу оставаться одна! Как мне дальше жить без тебя, Макс?

В горле пересохло, и я схватила бокал, отпила глоток и вдруг со злостью метнула бокал в портрет, он ударился о рамку и разбился. Вино растеклось по столу кровавым пятном.

— Господи, если ты есть, ну, помоги мне! Я хочу знать правду. Если нельзя по-другому, пусть тогда сам придёт и расскажет! Вот в книгах, приходят же призраки? Приходят! Вот и он пусть придёт! Придёт и всё мне расскажет, — протянула тоскливо, — Господи, как же мне дальше-то жить? Столько хотелось ещё сделать, но с тобой, Максим, с тобой! Как же я теперь без тебя-то? Максимушка, родной мой, зачем ты так со мной? Я же просто хотела жить и быть счастливой! Неужели я так многого хотела? Тебя со мной нет, и мне так плохо и одиноко, Макс. И я хочу знать правду, какая бы она ни была. Неужели я не заслуживаю этого?

Легла на диван, свернулась в комочек и плакала, шепча: — Я не хочу, не хочу жить одна! За что ты так с нами, господи? Зачем ты забрал его у меня? Ну, как же я дальше-то жить без тебя буду, Максим?!

Я не помню, что было дальше. Утром я проснулась на диване, закутавшись в плед. Жутко болела голова, я мрачно оглядела комнату. И ахнула: как ещё пожара не наделала, дура пьяная. Свеча на торте и та, что я ставила перед фотографией, полностью прогорели. Причём подсвечник второй лежал на боку, видимо, я уронила его, когда швыряла бокал. Повезло, что к тому времени свечка уже прогорела полностью. Разбитый бокал, перевёрнутая изображением вниз, фотография мужа, большое красное пятно на белой скатерти. Недоеденный торт. Я хмыкнула: совсем не помню, как его ела. Но ведь ела же.

С трудом поднялась и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрело на меня замученное, с помятым лицом и опухшим носом, лохматое чучело. Единственное, что достойно выдержало мой вчерашний отрыв, так это платье.

Хороший всё же был выбор. И к телу приятно, и смотрится так, будто я только что его надела, а не дрыхла в нём всю ночь на диване.

Вздохнув, порылась в аптечке, вытащила упаковку таблеток. Немного поразмыслив, выпила сразу две и отправилась в душ.

Постанывая и повизгивая, меняла температуру воды от холодной до горячей до тех пор, пока не почувствовала себя достаточно бодрой. После контрастного душа и сушки волос феном, марш-бросок на кухню. Чашка крепкого кофе со сливками помогла окончательно прийти в себя.

Теперь уборка: я быстро скидала в корзину для мусора остатки пиршества, загрузила грязные тарелки в посудомойку, пропылесосила и вынесла мусор. Скатерть, подумав, решила попробовать реанимировать: выбросить всегда успею. Отнесла её в ванную и замочила с кислородным отбеливателем.

Снова подошла к зеркалу, задумчиво уставившись в своё отражение. Подруги правы, мне рано себя хоронить. Правда, присматриваться ни к кому я не собираюсь, но что-то в жизни менять надо.

Вот хотя бы работу поменять — и то дело. А то я и днём и ночью теперь одна. Да и машину купить, как подумаю, что сейчас на маршрутке переться, так плохо становится.

Я горько вздохнула, стянула волосы в высокий хвост, скрутила гульку и пошла собираться в поездку. Обещала родителям, что приеду к ним сегодня. Хоть и не хочется никуда ехать, а надо. Родители обижаются, что глаз к ним не кажу. Да и фотоальбомы взять надо, чтобы для Алинки отсканировать фотографии предков. Напоминала дочка вчера. Ей это нужно для курсовой. Не совсем поняла, что за задание, но что-то вроде семейного древа. Елизавете Андреевне — маме Максима, Алина сама позвонила, и та ей уже что-то выслала, а теперь моя очередь.

Сложила в рюкзачок гостинцы и вышла из дому.

Небо сегодня над головой чистое. Хоть и не сильно греют нежаркие лучи ноябрьского солнышка, но всё же заставляют таять выпавший ночью снег, и с крыш монотонно капает звонкая капель. На земле затянутые, где зеркальным, а где белым матовым льдом лужицы. Лёд хрустит и крошится под ногами, а в голове строчки прочитанного недавно в интернете стихотворения:

Листья перемешаны со снегом,

На тропинках лёд замерших луж.

И ноябрь грабительским набегом,

Красоту смывает, словно тушь.

И природа в красках, чёрно-белых,

Неизбежно плачет поутру.

Я среди ветвей обледенелых,

Двери в лето прочно затворю.(1)