Кайрен сидел на крыльце.

Он сидел, прислонившись спиной к косяку, и смотрел в темноту. Руки его лежали на коленях, и в лунном свете Мирра увидела, что он сжимает что-то в кулаке.

Ожерелье. Ее подарок.

Она подошла и села рядом. Молча. Он не обернулся, но она знала — он знает, что она здесь.

— Ты была там, — сказал он тихо. Это был не вопрос.

— Да.

— Я запретил.

— Я знаю.

Он повернулся к ней. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — серым, неподвижным, чужим.

— Ты слышала, что он сказал.

— Слышала.

— Про деревню. Про тот заказ. — Он сжал ожерелье так, что клыки впились в ладонь. — Это правда. Я убивал людей. Много. За деньги. И та деревня... там были не разбойники. Просто крестьяне. А я...

Он замолчал. Мирра ждала.

— Мне заплатили, — сказал он наконец. — И я сделал то, за что платили. А потом получил этот шрам. И понял, что... что не могу больше.

Он смотрел на нее, и в его глазах была такая тьма, что Мирра замерла.

— Уходи, Мирра, — сказал он глухо. — Со мной опасно. Всегда было опасно. Ты думала, что вылечишь меня травами? — он усмехнулся, но смех его был горьким. — Тут травами не поможешь.

Она смотрела на него. На его руки, сжимающие ожерелье. На шрам, рассекающий лицо. На глаза, в которых плескалась бездна.

Мирра поднялась, шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то сказать, устроилась у него на коленях — прямо в его руках, которые тут же сомкнулись вокруг нее, будто боялись, что она исчезнет. Она чувствовала, как он напряжен — каждая мышца, каждый вздох. Пахло от него дымом и страхом. И еще — чем-то горьким, давним, что въелось в кожу и не выветривалось годами.

— Ты не пугаешь меня, Кайрен, — сказала она тихо, заглядывая ему в лицо. — Ты пугаешься сам. Своего прошлого. Своей тьмы. Но я ее не боюсь.

— Ты не знаешь, что это за тьма, — голос его был глухим, сломанным.

— Знаю, — она положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под ее пальцами. — Это тьма того, кто смог остановиться. Кто понял. Кто ушел. Это не тьма убийцы, Кайрен. Это тьма человека, который выжил.

Он смотрел на нее долго. Так долго, что она начала сомневаться. А потом — выдохнул.

Просто выдохнул. И вся его напряженность куда-то ушла, растворилась в ночной темноте, и плечи его опустились, и руки, сжимавшие ее, стали мягче. Он посмотрел на нее — и в его темно-карих глазах, только что полных боли и страха, зажглось что-то другое. Теплое. Живое.

— Мирра, — выдохнул он.

Она не успела ответить.

Он взял ее лицо в ладони — огромные, шершавые, пахнущие кожей и лесом — и притянул к себе.

Он целовал так, будто она была водой в пустыне, воздухом на дне моря, последним светом перед вечной тьмой. В его губах была отчаянная, почти болезненная нежность — и в то же время такая жадность, словно он хотел запомнить каждое мгновение, каждый вздох, каждое движение.

Мирра выдохнула ему в губы, и он поймал этот выдох, прижал ее крепче, так, что она чувствовала, как бьется его сердце — тяжело, часто, сбивчиво. Ее пальцы зарылись в его волосы, такие мягкие, такие живые под ее дрожащими пальцами. Он замер на мгновение, будто не веря, что она здесь, что она с ним, что она не уходит, не боится.

А потом его губы скользнули по ее щеке, по скуле, по закрытым векам, и она почувствовала, как дрожат его руки — огромные, сильные руки, которые могли убить — а сейчас дрожали, обнимая ее.

— Мирра, — прошептал он, отрываясь от нее, и голос его был хриплым, сломанным от чувств. — Если я...

— Не смей, — она прижала пальцы к его губам. — Не смей говорить, что уйдешь. Не смей думать, что ты меня не заслуживаешь.

— Я убивал, — выдохнул он. — Я...

— Ты здесь, — сказала она твердо. — Ты здесь, и ты не тот, кем был. И я не боюсь. Не боюсь тебя, не боюсь того, что было. Я боюсь только одного.

— Чего?

— Что ты уйдешь. — Она взяла его руку, прижала к своей груди, туда, где сердце колотилось так же сильно, как и его. — Что решишь, что так будет лучше. А я останусь одна.

Он смотрел на нее. А потом, медленно, очень медленно, притянул ее к себе и уткнулся лицом в ее волосы.

— Никуда я не уйду, — сказал он глухо. — Теперь уже никуда.

Она сидела у него на коленях, чувствуя, как постепенно успокаивается его сердце, как тает напряжение в мышцах, как он расслабляется — впервые за эти дни, впервые за все время, что она его знала.

— Ты не один, Кайрен, — прошептала она в темноту.

— Знаю, — ответил он и поцеловал ее в макушку. — Знаю.

Луна ползла по небу, ветер шумел в вереске, и где-то далеко, в лесу, горели чужие костры.

— Глупая, — прошептал он. — Совсем глупая.

— Это я уже слышала, — ответила она, улыбаясь в темноту.

Они сидели так долго.

— Что ты будешь делать? — спросила Мирра.

— Не знаю, — ответил он честно. — Если я уйду, они уйдут следом. Если останусь — нападут. И тогда...

— Тогда мы будем защищаться, — закончила она за него. — Всем поселком. Ты не один, Кайрен.

Он молчал. Но рука его, лежащая на ее плече, сжалась чуть сильнее.

— У нас три дня, — сказал он.

— Три дня, — согласилась Мирра. — Много.

— Мало.

— Значит, будем успевать.

Он усмехнулся. Криво, через шрам. И поцеловал ее в макушку.

Три дня.

Три дня, которые растянулись в вечность.

Поселок жил в напряжении, как натянутая тетива. Каждый звук, каждый шорох заставлял вздрагивать. Женщины заколачивали окна, мужчины точили ножи. Даже корову Зарю перевели в сарай поближе к дому.

Кэйлем и эльфы организовали дозоры. Они уходили на рассвете, возвращались затемно, молчаливые и сосредоточенные. Финн, самый молодой из эльфов, вернулся однажды с рассеченной щекой — ветка, сказал он, но Мирра видела, как Лиана побледнела.

— Они не нападают, — сказал Кэйлем за ужином, когда все собрались в большом доме. — Следят. Ждут.