— Тебя? Девку? — он отпустил ее, откинулся на бочку. — Ты смелая, травница. Мне это нравится. Но смелость — это когда дураков нет. А ты...

— Я здесь, — перебила она. — Одна. Без оружия. В твоем лагере. И ты все еще боишься.

Тишина повисла над поляной. Наемники перестали жевать, переглядывались.

Клык медленно поднялся. Лицо его побагровело, шрам на губе дернулся.

— Ты...

— Я сделаю тебе больно, — сказала Мирра, не повышая голоса. — Не сегодня. Не завтра. Но когда ты забудешь, когда расслабишься — я приду. И ты умрешь.

Она выдержала его взгляд. Не отвела глаз. Даже когда он замахнулся, даже когда удар обжег щеку, и мир на мгновение померк.

— В клетку, — прохрипел Клык, отворачиваясь. — И чтоб не кормить.

Наемники подхватили ее, потащили обратно. Мирра не сопротивлялась. Только на мгновение, когда ее проносили мимо Кайрена, их взгляды встретились.

В его глазах была гордость.

Ночь опустилась на лагерь тяжелая, темная.

Мирра лежала на соломе, смотрела в потолок и ждала. Где-то за стенами перекликались часовые, догорали костры, наемники разбрелись по палаткам.

Когда все затихло, она приподнялась.

Доски стены были старыми, рассохшимися. Между ними — щели. Небольшие, но достаточные, чтобы просунуть руку.

Она нашла ту, что выходила на столб, где был прикован Кайрен.

— Кайрен, — прошептала она. — Ты слышишь меня?

Сначала тишина. Потом — шорох, звон цепи.

— Слышу, — голос его был хриплым, но живым. — Дура. Зачем пошла?

Она прижалась лицом к щели, пытаясь разглядеть его в темноте.

— Затем, что без тебя мне все равно не жить.

Он замолчал. Мирра слышала его дыхание — тяжелое, рваное.

— Что они с тобой сделали? — спросил он.

— Пока ничего. Клык сказал, завтра... завтра у него праздник.

— Мирра...

— Тихо. — У меня есть травы. Сон-трава. И еще кое-что. Они не нашли. Если я смогу подсыпать в еду...

— Ты с ума сошла, — перебил он, и голос его дрогнул. — Тебя поймают — убьют.

— А если не попробую — меня завтра Клык... — она не договорила.

Она услышала, как он скрипнул зубами, как загремела цепь.

— Что нужно делать? — спросил он.

— Мне нужен доступ к котлу с похлебкой. И чтобы никто не видел.

— Я отвлеку их.

— Как?

— Устрою шоу, — ответил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Буду беситься на цепи. Кричать, ругаться, подерусь с кем. Они любят на это смотреть. А ты — ты действуй.

Мирра сжала его пальцы.

— Ты справишься? — прошептала она.

— Я воин, Мирра. Я привык терпеть. — Он помолчал. — А ты... ты самая сильная из всех, кого я знал.

Она улыбнулась в темноту. Слезы текли по щекам, но она не вытирала.

— Завтра, — сказала она. — На закате. У нас будет мало времени.

— Хватит, — ответил он. — Должно хватить.

За стеной раздался кашель часового. Шаги приблизились, замерли у будки.

— Иди, — прошептал Кайрен. — Иди и готовься. Завтра мы или умрем, или будем свободны.

Мирра отпустила его руку, отползла в темноту. Села, прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза.

В кармане, на поясе, под подолом — три клыка, отравленные смертью. В рукаве — шипы волчьей ягоды. В маленьком мешке — сон-трава, которую она научилась варить так, что от нее не спасал даже самый крепкий организм.

Она была готова.

Она должна была быть готова.

Снаружи чадили догорающие костры, в горах выли волки, и где-то там, за стенами каменоломни, ждал рассвет.

Мирра разжала кулак, посмотрела на ладонь. На ней остался след его пальцев — теплый, живой.

— Я вытащу тебя, — прошептала она в темноту. — Или умру рядом. Другого не дано.

День тянулся бесконечно долго.

Солнце ползло по небу медленно, будто издеваясь. Мирра сидела в своей клетке, сжимая в кулаке спрятанные в подоле клыки, и ждала. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в вечность.

Кайрен начал ровно в полдень.

Она услышала его раньше, чем увидела — дикий, рваный крик, от которого кровь стыла в жилах. Выглянула в щель и замерла.

Он рвался с цепи, как бешеный зверь. Цепь гремела, столб шатался, наемники выскакивали из палаток, хватаясь за оружие. Кайрен орал на них, ругался, бросался на каждого, кто подходил близко.

— Сдохните, твари! — его голос разносился по каменоломне, отражаясь от скал. — Все вы сдохнете! Клык, ты слышишь меня? Я найду тебя, даже из могилы достану!

Наемники сначала смеялись. Потом начали злиться. Кто-то плюнул, кто-то ударил, кто-то подошел с ножом, чтобы «успокоить».

Клык стоял в стороне, скрестив руки, и наблюдал. На его лице застыла довольная ухмылка.

— Бейте, — разрешил он. — Пусть выдохнется.

И его начали бить.

Мирра зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она видела, как Кайрен падает, как его поднимают, как снова бьют. Видела, как кровь течет по лицу, по шее, заливает рваную рубаху. И он молчал. Только смотрел куда-то вверх, на небо, и улыбался.

К полудню он висел на цепи, окровавленный, почти без сознания. Но наемники больше не смеялись. Они смотрели на него с уважением и страхом.

А Мирра знала — он сделал это для нее.

К полудню лагерь наемников ожил.

Запах похлебки разносился над каменоломней, густой и навязчивый. Мирра сидела в своей клетке, прижавшись спиной к холодным доскам, и смотрела, как дым от костра поднимается к серому небу. В животе урчало от голода, но она не чувствовала его. Только то, как бешено колотится сердце, как пальцы сжимают спрятанный в подоле мешочек с сон-травой.

Она ждала своего часа.

Когда похлебку заварили, когда наемники потянулись к котлу с мисками и кружками, Мирра поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя двигаться. Подошла к решетке, позвала конвоира.