Осень стояла сухая и холодная — листья облетели, земля промерзла, и каждый шаг хрустел так громко, что Мирра давно бросила попытки двигаться бесшумно. Она собирала коренья. Бабушка сказала: «До снега надо успеть, потом земля каменной станет». Вот она и спешила, проваливаясь в прелую листву и ругаясь сквозь зубы.

А потом наткнулась на него.

Сначала она подумала, что это мертвец. Слишком неподвижно лежал, слишком темная лужа расплылась под боком. Но когда она сделала шаг вперед, он открыл глаз.

Один. Второй заплыл кровью и грязью.

— Не подходи, — выдохнул он, и голос его прозвучал так, будто камни перетирали.

Мирра замерла. Не от страха — от удивления. Он был огромным даже сейчас, когда лежал на спине, придавленный собственной тяжестью. Лицо перепачкано, волосы слиплись, а через левую скулу — от брови до подбородка — тянулся страшный, еще не заживший шрам.

— Я не обижу, — сказала она тихо, хотя кто из них двоих был в положении обижать — еще вопрос.

Он попытался приподняться — и рухнул обратно. Из груди вырвался хрип, больше похожий на рык.

— Глупая девка, — прохрипел он. — Уходи. Здесь скоро будут... нехорошие люди.

Мирра оглянулась. Лес молчал.

— А без тебя они меня не тронут? — спросила она спокойно и опустилась рядом с ним на колени. — Замри. Я посмотрю, что можно сделать.

Он хотел возразить, но сил не хватило. Только смотрел на нее одним уцелевшим глазом — темно-карим, почти черным, и в этом взгляде было столько боли, что у Мирры перехватило дыхание.

Она разорвала подол рубахи, прижала к самой глубокой ране. Он дернулся, заскрипел зубами, но не закричал.

— Терпи, — сказала она. — Я травница. Вытащу.

Волки выли где-то совсем близко, когда она перевязывала его в последний раз. Кровь остановилась, дыхание стало ровнее, и он наконец закрыл глаз — то ли потерял сознание, то ли позволил себе провалиться в спасительную темноту.

Мирра сидела рядом, гладила его по голове, откидывая с лица спутанные волосы, и думала о том, что бабушка будет ругаться.

«Не тащи в дом чужих мужиков, Мирра. От них одни беды».

Но бабушка не видела его глаз. Не видела, как в них, сквозь боль и кровь, плескалась та самая тьма, которую Мирра знала слишком хорошо.

Тьма отверженных. Тьма тех, кому некуда идти.

Она сама была такой, пока бабушка не подобрала ее в лесу много лет назад.

— Ничего, — прошептала она, обращаясь то ли к нему, то ли к воющим волкам. — Выживем.

Она не знала тогда, что эти слова станут началом истории, в которой ей придется выбирать между страхом и любовью.

Весна в Вересковом Логе выдалась ранняя и дружная.

Снег сошел буквально за неделю, обнажив прошлогоднюю траву, первые подснежники и — к всеобщей радости — огромные лужи, в которых с визгом носился Том, пока Лиана не пригрозила выпороть его крапивой. Угроза звучала неубедительно — крапива еще не выросла, да и Лиана с ее огромным животом вряд ли смогла бы догнать шустрого мальчишку.

Мирра стояла на пороге своего дома — того самого, где они жили с бабушкой Элирой, — и щурилась на солнце. В руках она держала ступку с только что истолченными кореньями, пальцы пахли полынью, а в голове было удивительно пусто и хорошо.

Хорошо — потому что весна.

Хорошо — потому что бабушка сегодня не кашляла.

Хорошо — потому что Вересковый Лог оживал на глазах.

Вон там, у ручья, эльфы достраивали третий дом — бревенчатый, ладный, с резными наличниками, которые Финн вырезал по ночам при свете луны. Говорил, что по родным обычаям — чтобы духи леса в дом заглядывали. Люди сначала посмеивались, а потом привыкли. Даже Том как-то попросил вырезать ему на дверях волка — для храбрости.

А там, на пригорке, Кайрен чинил изгородь для коровы Зари.

Мирра отвела взгляд.

Она вздохнула и уставилась в ступку, будто там можно было найти ответы на вопросы, которые она даже себе боялась задавать.

Она помнила тот день так ярко, будто это было вчера.

Лес стоял голый и промерзший, под ногами хрустела ледяная корка, а ветер пробирал до костей даже сквозь бабушкин тулуп, который Мирра надела поверх платья. Она собирала коренья — последние, до снега, бабушка строго-настрого велела успеть.

А потом увидела его. Выхаживала.

Четыре дня она ходила к нему в лес.

Каждое утро говорила бабушке: «Я на дальние поляны, за кореньями». Элира только кивала — она привыкла, что внучка пропадает в лесу с утра до ночи. Не привыкла бы она к другому — что Мирра носит еду, воду и чистые тряпки совершенно чужому, опасному мужику, который мог оказаться кем угодно — разбойником, убийцей, беглым каторжником.

Но он не был никем из этого.

Он просто лежал и смотрел на нее. Сначала настороженно, потом удивленно, а потом... потом в его взгляде появилось что-то другое. Что-то, от чего у Мирры внутри все переворачивалось.

На пятый день, когда она пришла, его не было на месте.

Только аккуратно сложенные еловые лапы, примятая трава и — на пеньке — заячья лапка. Странный подарок. Странный способ сказать «спасибо».

Мирра стояла и смотрела на эту лапку, и почему-то глаза щипало.

А через неделю он сам пришел к ним.

Она тогда покраснела до корней волос. А он... он впервые улыбнулся. Криво, через шрам, почти жутко. Но ей эта улыбка показалась самой прекрасной на свете.

С тех пор прошло несколько месяцев.

Кайрен остался в Вересковом Логе. Строил дом вместе со всеми, охотился, чинил изгороди, рубил дрова. Разговаривал мало, но каждое его слово было весомым. Люди к нему привыкли. Даже Том перестал шарахаться и начал таскаться за ним хвостиком, выпрашивая рассказать про «те случаи, где ты шрам получил».

Кайрен на такие вопросы не отвечал. Только хмурился и уходил в лес.

Но Мирра знала: иногда он смотрит на нее.

Не так, как другие. Не с любопытством, не с жалостью, не с тем липким интересом, который она иногда ловила на себе от заезжих торговцев. Он смотрел так, будто она была чем-то удивительным. Чем-то, чего он не заслужил, но от чего не мог оторваться.