Мирра не выдержала. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, и слезы, которые она сдерживала месяц, наконец полились.

— Я боялась, — шептала она. — Я так боялась, что ты умрешь. Что я не успею. Что...

— Тш-ш-ш, — он гладил ее по голове, по волосам, по спине. — Я здесь. Я жив. Ты спасла меня.

— Я не хочу тебя терять, — выдохнула она.

— И не потеряешь, — ответил он.

Она подняла голову. В ее глазах — слезы, страх и надежда. Он посмотрел на нее — и наклонился.

Поцелуй был долгим. Не тем отчаянным, как в ту ночь на крыльце, когда они не знали, что будет завтра. Другим — спокойным, уверенным, полным обещания.

Она чувствовала его губы — сухие, горячие, родные. Чувствовала, как его руки, тяжелые, шершавые, скользят по ее спине, по плечам, по талии. Он целовал ее так, будто хотел запомнить каждое мгновение, каждое движение, каждый вздох.

— Мирра, — прошептал он, отрываясь от нее. — Я...

— Молчи, — она прижала палец к его губам. — Не надо слов.

Она сняла с себя платье. Медленно, не стесняясь. Свечи освещали ее плечи, руки, грудь, и она видела, как он смотрит — жадно, словно она была богиней.

— Какая ты, — выдохнул он.

— Какая?

— Светлая. Нежная. Моя.

Она наклонилась к нему, помогая снять рубаху. Под ней — шрамы. Старые, давние, которые она знала наизусть. И новый — свежий, розовый, от бока до поясницы. Она коснулась его губами, и он вздрогнул.

— Не больно, — прошептал он.

— Я знаю.

Она целовала его шрамы — один за другим, медленно, бережно, словно хотела залечить их поцелуями. Он лежал, закрыв глаза, и дышал часто, глубоко, и руки его сжимали простыни.

— Мирра, — прошептал он. — Я не смогу... Я еще не...

— Я знаю, — она улыбнулась, скользнув губами по его груди, по животу, по краю повязки. — Мы никуда не спешим. У нас есть время.

Она легла рядом, прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце. Он обнял ее, уткнулся носом в волосы.

— Какие у тебя волосы, — сказал он. — Пахнут травами и солнцем.

— Только для тебя, — ответила она.

Он засмеялся — тихо, хрипло, счастливо.

— Моя, — сказал он. — Только моя.

Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит вереск, как где-то в лесу кричит ночная птица. Свечи догорали, тени плясали на стенах, а они говорили. О том, что было. О том, что будет. О том, что теперь — все по-другому.

— Я хочу построить нам дом, — сказал Кайрен. — Рядом с бабушкой, но свой. Чтобы ты могла разводить свои травы. Чтобы у нас был сад.

— И окна большие, — добавила Мирра. — Чтобы солнце заливало.

Она засмеялась, прижалась к нему.

— А еще, — сказала она, — я хочу детей. Много. Чтобы в доме было шумно.

Он замер. Потом обнял ее крепче.

— Будет, — сказал он. — Все будет.

Они уснули под утро. Мирра проснулась от того, что солнце светило в окно, и Кайрен смотрел на нее.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Не могу, — ответил он. — Боюсь, что это сон.

Она приподнялась, поцеловала его в лоб, в щеку, в уголок губ.

— Это не сон, — сказала она. — Это наша жизнь. Настоящая.

Утром Вересковый Лог проснулся вместе с ними.

Из труб шел дым, на крыльце Лиана кормила Элинор, рядом крутился Том, который уже успел сбегать к ручью и принести ведро воды. Эльфы разбирали инструменты — сегодня они начинали строить новый дом. Для Грома и Айлин.

— Ты смотри, — сказал Финн, подмигивая. — У нас тут свадебный сезон начинается.

— Не начинается, — отозвался орк. — Я еще не решил.

— Кто ж тебя спрашивать будет, — засмеялся Альдар.

Айлин, вышедшая на крыльцо, улыбнулась и ничего не сказала. Но все видели, как она сжала его руку.

Кайрен вышел на крыльцо, опираясь на палку. Мирра поддерживала его под руку.

— Смотри, — сказала она, показывая на вересковые холмы. — Зацвел.

И правда, склоны окрасились в лиловый. Море цвета, волнующееся на ветру, пахнущее горько и сладко, как надежда.

— Красиво, — сказал Кайрен.

— Это наш дом, — ответила Мирра. — Наш навсегда.

Он обнял ее. Она прижалась к нему. И они стояли так, глядя на цветущий вереск, на новые дома, на людей, которые стали им семьей.

Внизу, у ручья, Том уже купался, несмотря на крики Лианы. Эльфы спорили, какой стороной ставить бревна. Гром учил Айлин точить топор. Элира вышла на крыльцо, прикрывая глаза от солнца, и покачала головой.

— День будет хороший, — сказала она.

И день был хороший. И жизнь была хорошая. Потому что они были вместе.

А вереск цвел.

Где-то далеко, в южных землях, в богатом особняке, где павлины кричали в саду, а прислуга передвигалась на цыпочках, старуха Ингрид получала почту.

Она сидела в своем любимом кресле у камина, сжимая в руках серебряный нож для разрезания конвертов, и принимала вести из мира, который давно перестал ее интересовать. Счета, приглашения, извещения о налогах — все это она передавала управляющему, не глядя.

Но письмо без обратного адреса, доставленное нарочным в сумерках, заставило ее замереть.

Бумага была грубой, самодельной, пахла дымом и травами. Конверт запечатан не сургучом, а каплей воска, на котором кто-то небрежно оттиснул… цветок. Вереск.

Ингрид разорвала конверт дрожащими пальцами.

Внутри оказалось два предмета. Письмо — короткое, без подписи, написанное твердым, уверенным почерком, который она не узнала. И сухой цветок вереска, зажатый между страницами, словно для того, чтобы она знала — откуда это.

Она прочла письмо. Перечитала. Перечитала снова.

«Передайте Розалинде и Берте, что у нас тут завелся новый жених. Очень высокий. И очень зеленый. Приезжайте на смотрины».

Ингрид сжала бумагу в кулаке так, что побелели костяшки. Лицо ее, всегда бесстрастное, налилось краской, губы сжались в тонкую линию.