Он поцеловал ее так, будто ждал этого всю жизнь. Руки обхватили талию, прижимая к себе, и она почувствовала, каким он был огромным, теплым, живым. Его губы были настойчивыми, жадными, но не грубыми — словно он боялся сделать больно, но не мог остановиться.

Мирра отвечала, не думая, не рассуждая. Пальцы зарылись в его волосы, и она почувствовала, какие они мягкие, как шелк, несмотря на всю его суровость. Кайрен застонал — тихо, почти беззвучно — и прижал ее к стволу старого дуба, нависая сверху, закрывая собой от всего мира.

Она чувствовала его сердце. Оно колотилось в унисон с ее собственным.

Ветер шумел в кронах, солнце золотило опушку, первые бабочки кружили в теплом воздухе. Где-то вдалеке стучал дятел, и птицы заливались на все лады. А они стояли, прижавшись друг к другу, и не могли оторваться.

Когда поцелуй прервался, оба тяжело дышали. Кайрен уперся лбом в ее лоб, закрыв глаза.

— Мирра, — прошептал он. — Я...

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже.

Он открыл глаза. В темно-карих зрачках плескалось что-то такое, от чего у нее снова перехватило дыхание.

— Если я что-то сделаю не так, — сказал он хрипло. — Если я... Ты только скажи. Я уйду.

— Не смей, — она прижала палец к его губам. — Не смей даже думать об этом.

Он поймал ее руку, поцеловал пальцы.

— Ты мое ожерелье, — сказал он тихо. — Мой талисман. Мое...

Он не договорил. И не надо было.

Через две недели шубы были готовы.

Мирра долго крутилась перед маленьким зеркальцем, разглядывая себя в сером меху. Шуба сидела как влитая — мягкая, теплая, до пят. Элира одобрительно кивала.

— Хороша.

Мужскую шубу решили продать на ярмарке в соседней деревне.

— Выручим на семена, — рассуждала бабушка. — На инструменты. Да и на подарки молодым, если что.

Мирра сделала вид, что не поняла, о каких подарках речь.

На ярмарку собирались всем поселком. Кэйлем с эльфами везли травяные настои, Гром — резные деревяшки, которые научился делать за долгую зиму, Лиана — вышитые полотенца. Кайрен вызвался сопровождать.

— Дорога дальняя, — сказал он коротко. — Опасно.

Мирра не возражала.

Они шли пешком — так короче. Лес уже оделся в молодую листву, воздух стоял прозрачный и звонкий. Кайрен шел впереди, то и дело оглядываясь на Мирру. На поясе у него покачивалось ожерелье из клыков.

— Ты знаешь, что о нас говорят? — спросила Мирра, когда они вышли на открытое поле.

— Знаю, — ответил он спокойно.

— И что?

— Что мне повезло, — он остановился, подождал, пока она поравняется. — Что я нашел ту, кто меня не боится.

— Ты страшный только снаружи, — сказала она, заглядывая ему в лицо.

— А внутри?

— Внутри ты... — она задумалась. — Как эта весна. Сначала холодно, а потом вдруг — тепло, и все цветет.

Он улыбнулся. Криво, через шрам. И она улыбнулась в ответ.

Ярмарка удалась на славу.

Шубу продали в первый же час — какой-то зажиточный крестьянин из дальнего села дал за нее три золотых, не торгуясь. Мирра стояла за прилавком, пряча радостную улыбку, а Кайрен маячил поблизости, не выпуская ее из виду.

К вечеру все устали, но были довольны. Домой возвращались уже в сумерках, по знакомой дороге. Мирра шла рядом с Кайреном, чувствуя, как он иногда касается ее руки, как ловит взгляд.

— Спасибо тебе, — сказала она, когда за поворотом показались крыши поселка.

— За что?

— За то, что пришел тогда. За то, что остался.

Он помолчал. Потом взял ее за руку — просто так, не таясь.

— Я никуда не уйду, — сказал он. — Пока ты здесь — я здесь.

Они вошли в поселок, когда луна уже поднялась над вересковыми холмами. Где-то лаяли собаки, в большом доме горел свет — Лиана с Кэйлемом, наверное, ждали их с ужином.

Все было хорошо. Спокойно. Уютно.

А утром все изменилось.

Мирра проснулась от крика. Выбежала на крыльцо — и увидела братьев-крестьян, столпившихся у курятника.

— Лиса, — сказал старший, Петр, хмуро. — Зарезала курицу. Одну.

— Может, хорек? — предположил кто-то.

— Ночью никто не слышал?

Люди переглядывались, качали головами. Мирра перевела дух. Всего лишь лиса. Лесная беда, что тут такого.

Но на следующий день пропал поросенок. Следов не нашли — будто сквозь землю провалился.

— Странно, — сказал Кэйлем, осматривая загон. — Поросенок — не курица. Он бы визжал, если бы его тащили.

— Может, сам убежал? — Лиана стояла рядом, поддерживая огромный живот.

— Может, — согласился эльф, но в голосе его слышалось сомнение.

На третий день кто-то вскрыл погреб с припасами. Дверь была выломана, но внутри ничего не пропало — только продукты разбросаны, будто кто-то шарил, искал что-то и бросил.

— Это не звери, — сказал Кайрен, осматривая сломанную дверь. — Звери не ломают засовы.

Он поднял глаза. Встретился взглядом с Миррой.

— Кто-то следит за нами, — сказал он тихо. — И этот кто-то не хочет, чтобы мы его видели.

Мирра похолодела.

А на опушке леса, в густых сумерках, загорелся огонек. Один. Потом другой. Потом — целая цепочка.

Чужаки пришли.

После того, как вскрыли погреб, в поселке поселилась тревога.

Люди запирали двери на засовы, по вечерам не выходили без надобности, а при каждом шорохе вздрагивали. Даже эльфы, обычно спокойные и невозмутимые, стали чаще браться за луки.

Мирра старалась не показывать страха — перед бабушкой, перед Лианой, перед собой. Но по ночам, когда все затихало, она лежала с открытыми глазами и вслушивалась в звуки леса. Ей казалось, что где-то там, в темноте, кто-то ходит. Дышит. Смотрит.

Кайрен пропадал в лесу с утра до ночи. Возвращался хмурым, молчаливым. На вопросы отвечал односложно или вообще молчал.

Она хотела спросить, но боялась. В его глазах поселилось что-то такое, от чего у нее холодело внутри.