– Ах, Том, теперь уже совершенно ни к чему выдумывать.

– Это чистая правда, клянусь! Я хотел, чтобы вы не горевали.

– Я бы все на свете отдала, лишь бы поверить. Да за одно это все твои грехи простятся, Том, – даже то, что ты сбежал из дому и вел себя как настоящее чудовище. Ну отчего ты мне ничего не сказал, а?

– Знаете, тетушка, когда вы в тот вечер заговорили про похороны, мне вдруг до того захотелось спрятаться в церкви и послушать, что просто ужас. Как же я мог сказать? Ну я взял да и положил кору обратно в карман.

– Какую еще кору?

– Ту самую, на которой написал суриком, что мы ушли в пираты. Эх, жаль, что вы не проснулись, когда я вас поцеловал!

Морщины на лице тети Полли разгладились, а глаза просияли нежностью.

– А ты и в самом деле меня поцеловал, Том?

– А то как же!

– Это правда, Том?

– Ясное дело, тетушка.

– А почему ты меня поцеловал, Том?

– Потому что я вас люблю, а вы стонали и метались во сне, и мне стало вас жалко.

Это походило на правду. И тетя Полли произнесла с волнением, которого не сумела скрыть:

– Тогда поцелуй меня еще раз, Том!.. А теперь убирайся в школу и не путайся у меня под ногами.

Как только Том ушел, она бросилась в чулан и отыскала старую куртку, в которой он сбежал из дому. Но вдруг остановилась, не решаясь проверить карманы, и сказала сама себе:

– Ох, рука не поднимается. Бедный мальчик, должно быть, он опять соврал, но это святая ложь, и она меня так порадовала… Надеюсь, Господь простит ему эти выдумки – ведь это все не со зла. Не стану смотреть, даже и знать ничего не хочу…

Тетя Полли отложила куртку и призадумалась. Дважды она снова бралась за нее и дважды откладывала. И наконец набралась смелости – запустила руку в карман.

А в следующую минуту, обливаясь слезами, она уже разбирала нацарапанные на куске платановой коры слова, бормоча:

– Уж теперь я ему все прощу, что бы ни натворил, будь у него хоть миллион грехов!

После того как тетя Полли ласково поцеловала Тома, все его уныние как рукой сняло. На сердце у него снова стало легко, и он отправился в школу. И тут же ему повезло: в самом начале Мэдоу-лейн он увидел Бекки. Не колеблясь ни секунды, он догнал девочку и произнес:

– Я скверно поступил сегодня, Бекки, и очень жалею об этом. Я никогда больше не буду, вот чем хочешь клянусь! Давай помиримся, а?

Бекки остановилась и презрительно взглянула на него:

– Я буду вам очень признательна, если вы оставите меня в покое, мистер Сойер. Я не желаю с вами больше разговаривать.

Вздернув носик, она пошла дальше. Том до того растерялся, что промолчал, а когда пришел в себя, говорить было уже поздно. Ох, и разозлился же он! Если бы Бекки была мальчишкой, не миновать бы ей серьезной трепки. Чуть позже, уже на школьном дворе, он снова столкнулся с ней и послал ей вслед язвительное замечание. Бекки не осталась в долгу, и разрыв вышел окончательный и бесповоротный.

Кипящей возмущением Бекки казалось, что ей уже никогда не дождаться начала уроков – до того ей не терпелось, чтобы Тому влетело за испорченную книжку. После обидных слов Тома у нее пропало всякое желание разоблачать проделки Альфреда Темпла. Но откуда бедной девочке было знать, что опасность грозит и ей самой!

Учитель Доббинс дожил до седых волос, не продвинувшись ни на шаг к заветной цели. Он всю жизнь мечтал сделаться врачом, но бедность не позволила ему подняться выше должности учителя в захолустной школе. Каждый день, пока ученики в классе были заняты зубрежкой, он извлекал из ящика своего стола какую-то толстую книгу и погружался в чтение. Эту таинственную книгу Доббинс всегда держал под замком, и все мальчишки в школе помирали от желания хоть одним глазком заглянуть в нее. У каждого из учеников имелись соображения насчет того, что это за книга, но не было ни малейшей возможности выяснить правду. И вот сейчас, проходя мимо учительского стола, Бекки Тэтчер заметила, что в ящике торчит ключ.

Упустить такой случай было просто невозможно! Она огляделась, убедилась, что поблизости никого нет, – и в следующее мгновение книга оказалась у нее в руках. Название ей ровно ничего не сказало – на первой странице обложки красовалось незнакомое слово «Анатомия», – и Бекки принялась перелистывать толстый том. И тут же на глаза ей попалась красочная картинка, на которой был изображен совершенно голый человек. В следующее мгновение чья-то тень упала на страницу – позади стоял Том Сойер, разглядывая картинку из-за ее плеча. Бекки заторопилась захлопнуть книгу, потянула ее к себе, да так неудачно, что надорвала страницу чуть не до половины. Бросив книгу в ящик, она повернула ключ в замке и расплакалась от досады.

– Ничего, кроме гадостей, от вас, Том Сойер, ждать не приходится! Вам бы только подкрадываться да подсматривать!

– Откуда же я мог знать, что вы тут делаете?

– Как вам не стыдно, мистер Сойер! Теперь вы, наверно, на меня нажалуетесь. Меня накажут при всех, а я к этому не привыкла! Что мне теперь делать?

Затем она гневно топнула ножкой и заявила:

– Ну и отлично, если хотите – можете ябедничать! Я-то знаю, что не мне одной достанется. Только погодите, противный мальчишка, и увидите!

С этими словами Бекки выбежала из класса.

Озадаченный этой неожиданной вспышкой, Том постоял некоторое время, а потом сказал себе:

– Ну и дура же эта Бекки! Она, видите ли, не привыкла, чтобы ее наказывали! Подумаешь, беда какая – всыплют пару раз розгами! Все девчонки трусихи и мокрые курицы. Я, конечно, ничего не скажу старику Доббинсу, да что толку? Доббинс непременно спросит, кто разорвал книжку, и ответа не получит. Тогда он начнет, как всегда, допрашивать всех подряд – одного, другого, третьего, а когда доберется до нее, тут же и узнает, кто виноват: у девчонок все на лице написано. И тогда ей порки не миновать. Да, угодила Бекки в переделку, теперь ей не отвертеться. – Том немного поразмыслил и добавил: – Может, оно и к лучшему. Хотелось ей, чтобы мне влетело, – пусть теперь сама отведает горячих!

Он вернулся во двор к приятелям, а через несколько минут появился учитель, и занятия начались. Том никак не мог сосредоточиться – всякий раз, поглядывая в сторону девчонок, он видел расстроенное лицо Бекки. Ему бы полагалось злорадствовать, но он не мог не пожалеть ее. Однако вскоре обнаружилось происшествие с учебником, и тут уж Тому стало не до жалости – хватало собственных проблем.

Тем временем Бекки вышла из горестного оцепенения и проявила живой интерес к происходящему. Тому не выпутаться из этой истории, решила она, даже если он будет стоять на том, что не имеет никакого отношения к гигантскому чернильному пятну на учебнике. И оказалась права, хотя никакой радости это ей не доставило. Наоборот, когда дело дошло до расплаты, ей захотелось вскочить и крикнуть на весь класс, что это сделал Альфред Темпл. Однако она удержалась и промолчала. «С какой бы это стати! – сказала она себе. – Ведь Том непременно наябедничает учителю, что это я разорвала книгу! Не скажу ни слова даже ради спасения его жизни!»

Том мужественно выдержал порку и вернулся на место, не особенно расстраиваясь. Он понятия не имел, откуда взялись чернила на книжке. Может, он сам в суматохе опрокинул чернильницу, не заметив случившегося. Поэтому вину свою он отрицал просто из принципа – так уж принято у мальчишек испокон веков.

Прошел целый час. Учитель дремал, изредка поклевывая носом, в воздухе стояло сонное жужжание зубрежки. Наконец мистер Доббинс расправил плечи, зевнул, отпер ящик стола и потянулся за книгой, но как-то нерешительно, словно все еще раздумывал, браться за нее или нет. Ученики рассеянно поглядывали на своего наставника, и только двое пристально следили за ним, улавливая малейшее движение. Некоторое время мистер Доббинс рассеянно разглядывал книгу, потом взял ее в руки и поудобнее расположился в кресле, явно собираясь приняться за чтение.