– Ну, в общем, вы с ним сцепились, он хватил тебя могильной доской, ты растянулся на земле, потом вскочил – а сам шатаешься, едва ноги держат, – выхватил нож и всадил в него ровно в ту же секунду, как он ударил тебя снова. Тут вы оба повалились и все это время лежали как покойники.

– Ох, лучше б мне и не жить, коли так! Все это виски, ну и нервы, опять же, я так думаю. Я этот нож в ход никогда не пускал, как-то не пришлось. Драться, правда, дрался, но только без поножовщины, это все знают. Ты не говори никому! Обещай, что не станешь болтать, – ты ведь добрый малый, Джо. Я тебя всегда уважал и заступался за тебя не раз, помнишь? Неужто не помнишь? Ты не скажешь, правда, не скажешь, Джо, старина? – Умоляюще сложив руки на груди, несчастный опустился на колени перед убийцей.

– Ты всегда поступал со мной по совести, Мэф, и я тебе отплачу тем же. Это я обещаю – а как же иначе?

– Джо, ты ангел небесный! Сколько б мне ни жить – буду на тебя молиться. – Тут пьянчуга Поттер разрыдался.

– Будет тебе, не время ныть. Ступай в ту сторону, а я пойду в другую. Пошевеливайся, да смотри не наследи.

До ограды кладбища Поттер шел быстрым шагом, а потом пустился бежать во весь дух. Индеец остался на месте, глядя ему вслед. Когда топот сапог старого пьянчуги затих вдали, он пробормотал:

– Раз его так оглушило могильной доской, да вдобавок он и сейчас пьян, то небось и думать забудет про нож. А и вспомнит, так побоится вернуться в одиночку на кладбище. Одно слово – куриная душонка…

Тремя минутами позже только луна невозмутимо глядела на мертвого доктора Робинсона, на труп старого греховодника Уильямса в попоне, на гроб без крышки и зияющую оскверненную могилу.

На кладбище вновь воцарилась глухая тишина.

Мальчики мчались к городку, задыхаясь от страха. Время от времени они оглядывались, словно ожидая погони. Каждое дерево, каждый пень, выступавший перед ними из мрака, они принимали за врага и холодели от ужаса; а когда пробегали мимо домишек на окраине, от лая проснувшихся дворовых собак их ноги становились словно вдвое длиннее.

– Только бы… дотянуть… до старого кожзавода! – просипел Том, задыхаясь после каждого слова. – Я уже не могу!

Гек не ответил, но запыхтел еще громче, и оба, собрав остатки сил, пустились к желанной цели, не спуская с нее глаз. Наконец, плечо к плечу, они влетели в отворенную дверь заброшенной постройки и с облегчением повалились на землю, в спасительную тень у стены. Мало-помалу они отдышались, сердце перестало биться как бешеное, и Том прошептал:

– Как, по-твоему, Гек, чем это кончится?

– Если доктор Робинсон умрет – виселицей.

– Ты думаешь?

– Тут и думать нечего. Ясно как божий день.

Том помолчал, потом опять спросил:

– А кто ж донесет? Ты да я?

– Ты что мелешь? А вдруг индейца Джо не повесят? Он же нас поубивает, если не сразу, так после. Это как пить дать.

– Я и сам об этом подумал.

– Пусть Мэф Поттер доносит, раз он круглый дурак и пьяница в придачу. Сам знаешь, пьяному море по колено.

Том еще немного подумал, а потом прошептал:

– Гек, ты сам посуди: Мэф Поттер ни-че-го не знает! Как же он может донести?

– Как не знает?

– Да потому что он свалился мешком ровно тогда, когда индеец Джо замахнулся ножом. Ты думаешь, он хоть что-то успел заметить?

– Ты смотри! А ведь верно, Том!

– А еще знаешь чего? Может статься, что от удара той доской он и сам ноги протянет.

– Ну это вряд ли, Том. Он же выпивши был, я это сразу увидал. Ты вот моего отца возьми: если налижется, лупи его хоть кувалдой, ему хоть бы хны. То же самое и Мэф Поттер. Вот если б он был трезвый, тогда, пожалуй, и окочурился бы от такой плюхи. Да и то вилами по воде писано.

Том снова впал в задумчивость, а потом спросил:

– Слышь, Гек, а ты не проболтаешься?

– Том, нам с тобой молоть языками сейчас никак нельзя. Сам знаешь: если этого индейского дьявола не повесят, он нас утопит, как котят в мешке, и глазом не моргнет. Тут одно остается: надо поклясться друг другу, что будем молчать, без этого никак.

– Да я-то не против. Оно и лучше. Прямо сейчас возьмемся за руки и поклянемся, что…

– Не пойдет. Это годится для всякой чепухи, особенно если дело касается девчонок: вечно они сплетничают и непременно выбалтывают все дочиста, если попадаются. А коли дело серьезное, надо писать. И непременно кровью.

Эта мысль пришлась Тому по душе. Выходило таинственно и жутко: ночь, события на кладбище, старый кожевенный завод – все одно к одному. Он подобрал свежую щепку, белевшую в свете луны, проникающем в помещение через пустое окно, отыскал в кармане кусочек сурика, уселся так, чтобы было посветлее, и с грехом пополам нацарапал не древесине следующие строчки:

«Гек Финн и Том Сойер клянутся страшной клятвой, что будут держать язык за зубами насчет известного им дела, а если мы кому что скажем или напишем хоть слово, то провалиться нам на этом самом месте».

Выводя толстые штрихи, он прикусывал язык, а когда дело доходило до тонких – высовывал его. Восхищенный легкостью, с какой Том все это написал, и красотой его слога, Гек немедленно вытащил булавку из отворота своего драного сюртука и уже собрался было уколоть палец, когда Том сказал:

– Погоди, Гек. Булавка-то медная. Может, на ней ярь-медянка.

– Какая еще ярь?

– Ядовитая. Проглотишь хоть капельку, тогда узнаешь.

Он размотал нитку, вынул одну из своих иголок, и оба мальчишки, уколов большой палец, выдавили по капле крови. С немалыми усилиями Том ухитрился начертить первые буквы своего имени, орудуя кончиком мизинца, как пером. Потом ему пришлось показать Геку, как пишутся «Г» и «Ф», и с клятвой было покончено. Сосновую щепку зарыли под стеной, сопроводив это дело всевозможными церемониями и заклинаниями. Теперь можно было считать, что их языки скованы, оковы заперты на замок, а ключ от него утерян.

В ту минуту, когда мальчики были поглощены этим делом, какая-то тень проскользнула в пролом стены на другом конце полуразрушенного здания, но они этого не заметили.

– Том, – прошептал Гекльберри, – ты уверен, что это поможет нам держать язык за зубами?

– Само собой. Что бы ни случилось, придется молчать. А иначе нам обоим крышка – не понятно, что ли?

– Чего уж понятнее!

Том начал было что-то шептать ему прямо в ухо, и вдруг совсем рядом, шагах в десяти, протяжно и зловеще завыла собака. Вздрогнув, мальчики в испуге прижались друг к другу.

– На кого это она так воет? – чуть дыша, пробормотал Гек.

– Не знаю, глянь в щелку. Скорее!

– Уж лучше ты, Том!

– Не могу, ну не могу, Гек!

– Да погляди же! Ох, опять она за свое…

– Ну, слава Богу, – вдруг прошептал Том. – Я ее по голосу узнал. Это Харбисонова псина.

– Уф-ф, а то знаешь, Том, я прямо до смерти испугался, думал – бродячая.

Собака снова завыла, и у мальчиков мурашки по спине побежали.

– Нет, это не она! – прошептал Гекльберри. – Да погляди же, Том!

Тома била крупная дрожь, но на этот раз он сдался. Припав глазом к щели, он пролепетал едва слышно:

– Ох, Гек, это бродячая собака!

– На кого это она?

– На нас с тобой – на кого же еще? Мы-то рядом.

– Ну, Том, плохо наше дело. И гадать не приходится, куда я попаду, это яснее ясного. Грехов у меня – собьешься со счету.

– Эх, да пропади оно все пропадом! Вот что значит отлынивать от уроков и не делать что велят! Да ведь я мог бы вести себя не хуже Сида, если б старался, – так нет же… О Господи, если мне в этот раз удастся выкрутиться, я и вовсе не буду выходить из воскресной школы! – Расчувствовавшись, Том начал негромко всхлипывать.

– Это ты-то плохо себя ведешь? – Гекльберри тоже мало-помалу начинал сопеть. – Да ты, Том Сойер, по сравнению со мной ангел. Праведный Боже, да мне бы стать хоть вполовину таким хорошим, как ты!