– Вы отвернитесь, чтобы вам меня не видеть, тогда я шепну. Но только не говорите никому. Не расскажете, Том, хорошо? Ни одной живой душе?

– Никому и никогда. Ну же, Бекки!

Когда Том отвернулся, она наклонилась так близко, что от ее теплого дыхания у него зашевелились волосы, и почти беззвучно прошептала: «Я… вас… люблю!»

И сейчас же, вскочив со скамьи, начала бегать вокруг парт, а Том следом за ней; в конце концов она забилась в уголок и закрыла разгоряченное лицо белым фартучком. Обняв девочку за шею, Том снова взялся за уговоры:

– Нет, Бекки, так не годится, осталась ерунда – только поцеловаться. И нечего тут трусить – это дело совсем простое. Ну не упрямься, Бекки! – И он тянул за фартук, отводя ее ладошки.

Еще минута – и она сдалась, опустила руки и смиренно подставила Тому лицо, все пылающее от беготни. Том поцеловал ее прямо в губки и сказал:

– Вот и все, Бекки. Кончено. Теперь уж навсегда, до гробовой доски. После этого ты не должна никого любить, кроме меня, и замуж тоже не сможешь выйти ни за кого другого. Так?

– Да, Том, я никого, кроме тебя, любить не буду и замуж тоже ни за кого другого не пойду. Но и ты не смей жениться ни на ком, кроме меня.

– Само собой. И в школу мы всегда вместе будем ходить, и домой тоже, если никто не видит, и в играх ты будешь выбирать меня, а я тебя. Это так полагается, и жених с невестой всегда так поступают.

– Как хорошо! А я и не знала. Я никогда ничего такого не слышала.

– Ты и не представляешь, как это весело! Когда мы с Эмми Лоуренс…

Глаза Бекки широко распахнулись, и Том, поняв, что сболтнул лишнее, сконфузился.

– Ах, Том! Значит, у тебя уже была невеста и я не первая?

И тут Бекки расплакалась. Том мрачно проговорил:

– Не плачь, Бекки. Я ее больше не люблю.

– Нет, Том, любишь! Ты и сам знаешь, что любишь…

Том попробовал было обнять ее, но Бекки его оттолкнула и отвернулась к стене. Слезы лились по ее лицу ручьями. Том опять сунулся к ней с уговорами и вновь был отвергнут. Тогда в нем заговорила мужская гордость – он повернулся и вышел из класса. Он еще долго стоял на крыльце в тревоге и смущении, то и дело поглядывая на дверь. А вдруг Бекки опомнится и выйдет? Но она все не шла, и на сердце у Тома стало так паршиво, что он пошел на попятный. Правда, для этого ему пришлось некоторое время бороться с собой, но в конце концов он решился сделать первый шаг.

Когда Том снова вошел в класс, Бекки все еще стояла в углу, лицом к стене, и горестно всхлипывала. Тома все больше мучили угрызения совести. Он шагнул к ней и застыл, не зная, с какой стороны подступиться. Потом нерешительно произнес:

– Бекки, знаешь… я не люблю никого, кроме тебя.

В ответ послышались сдавленные рыдания.

– Бекки! – взмолился он. – Бекки, ну скажи хоть что-нибудь!

Снова рыдания.

Тогда Том пустил в ход самую главную свою драгоценность – медную шишечку от треножника, на котором подвешивают котел над огнем. Он протянул ее Бекки из-за плеча так, чтобы она могла разглядеть сокровище, и произнес:

– Бекки, если хочешь, возьми ее себе.

Она ударила Тома по руке, и шишечка, сверкнув, покатилась на пол. Тогда Том, твердо ступая, покинул здание школы, чтобы в этот день больше туда не возвращаться.

Довольно скоро Бекки заподозрила недоброе. Секунду поколебавшись, она подбежала к двери – Тома нигде не было видно. Она обошла здание школы и свернула во двор – не оказалось его и там. Тогда она позвала:

– Том, вернись! Том!

Бекки прислушалась, но никто не отозвался.

Она осталась в полном одиночестве. Опустившись на первое попавшееся бревно, она заплакала, горько укоряя себя, но тем временем в школу начали сходиться после большой перемены другие дети, и ей пришлось зажать в кулачке свое страдающее сердце и мужественно нести свой крест весь этот долгий и невыносимо тягостный день. Все вокруг казались чужими, и ей не с кем было разделить свое горе.

Сворачивая из переулка в переулок, Том все больше удалялся от той дороги, по которой обыкновенно ходили школьники. В конце концов он уныло поплелся куда глаза глядят, но на всякий случай дважды или трижды перешел вброд маленький ручей, потому что большинство мальчишек верили, что это сбивает погоню со следа. Спустя полчаса он уже огибал дом вдовы Дуглас, стоявший на вершине Кардиффской горы. Школа в долине отсюда едва была видна. Оказавшись под сводами густого леса, он напрямик, не выбирая дорогу, пробрался в самую чащу и уселся на мху под старым дубом.

Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. От невыносимого полуденного зноя умолкли даже птицы; природа застыла в оцепенении, которого не нарушал ни единый звук, разве что изредка долетала откуда-то дробь дятла, но от этого тишина и безлюдье ощущались еще острее. Душа Тома была до краев полна горечи, и это состояние вполне соответствовало состоянию природы. Довольно долго он просидел в раздумье, опершись подбородком на сцепленные руки. Жизнь, казалось ему, не что иное, как неизбывная тоска. И это в лучшем случае. Он дошел до того, что даже начал завидовать Джимми Ходжесу, который недавно умер. Как славно, думалось ему, мирно лежать себе и предаваться грезам; ветер перешептывается с верхушками деревьев и ласково поглаживает траву и цветы на могиле; не о чем горевать, не о чем тревожиться – и это уже окончательно, на целую вечность. О, если бы по крайней мере в воскресной школе у него были хорошие отметки! Он бы тогда с удовольствием умер, и всей этой суете конец… Вот взять для примера хоть эту девчонку. Что он ей такого сделал? Да ровным счетом ничего. Он же ей только добра желал, а она с ним – как с собакой, прямо как с шелудивым псом. Ну ничего, придет время, и она об этом пожалеет, да только поздно будет. Эх, если б можно было так умереть, чтоб не навсегда, а как-нибудь на время!..

Но юное сердце, сильное и упругое, невозможно долго удержать под прессом скорби. Вот и Том мало-помалу, незаметно для себя, стал возвращаться к мыслям о земном. Что, если взять да и удрать? Уехать далеко-далеко, в неведомые края, и никогда больше сюда не возвращаться! Что бы она тогда запела? На миг ему снова пришла в голову мысль податься в цирковые клоуны, но на этот раз она вызвала только отвращение. Все это легкомыслие, трюки и шуточки, пестрые трико оскорбляли его душу, парившую в высших сферах. Нет, он отправится на войну и вернется через много лет, покрытый боевыми шрамами и овеянный воинской славой. А еще лучше – уйти к индейцам, охотиться с ними на бизонов в горах Сьерра-Невады или в прериях, вступить на тропу войны и когда-нибудь вернуться в родной городишко великим вождем в головном уборе, унизанном орлиными перьями, в боевой раскраске, и в одно прекрасное летнее утро ворваться в воскресную школу со свирепым боевым кличем, от которого кровь стынет в жилах… Хотя нет, ну его, этого вождя – есть вещи позаманчивее. Он станет пиратом! Вот это дело!

Теперь будущее окончательно прояснилось и развернулось перед Томом, как роскошный ковер, сверкающий ослепительными красками и волшебными узорами. Его имя прогремит на всех континентах и заставит трепетать каждого! В ореоле мрачных легенд он станет носиться по бушующим волнам на своем корабле по имени «Дух бури», и наводящий ужас черный флаг будет реять на кормовом флагштоке! И вот, в самом зените славы, он вдруг появится в родном городке и войдет в приходскую церковь – загорелый, обветренный, в черном бархатном камзоле и штанах, падающих складками на сапоги с отворотами, с алым шарфом на шее, с парой пистолетов за поясом и порыжевшим от крови палашом на перевязи, в широкополой шляпе со страусовыми перьями – и услышит, как по рядам волной пронесется шепот: «Это же знаменитый пират Том Сойер! Черный Мститель Вест-Индии!»

Итак, решено. Он избрал свой жизненный путь. Завтра же утром он сбежит из дому и начнет новую жизнь. Значит, готовиться надо уже сейчас, и первым делом следует собрать все свое имущество. Том поднялся с мохового ковра, подошел к стволу гнилого дерева, лежащему поблизости, и ножиком начал копать под ним мягкую землю. Довольно скоро ножик зацепил деревянную дощечку, и по звуку было слышно, что под ней находится пустота. Том сунул руку в ямку и нараспев проговорил: