Счетовод выдержал драматическую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Путь второй, — глас Торстейна внезапно стал мягким и обволакивающим. — Вы поднимаетесь на борт наших нефов и плывете в Англию. Там вы получите просторные, светлые мануфактуры, лучшие инструменты и столько еды, сколь влезет в ваши брюха. Вы будете ковать броню и ткать сукно для Республики, а мы будем щедро платить вам полновесным серебром. Жизнь в почете али смерть в грязи? Решайте.
Мастер Жак, судорожно сглотнув, переглянулся со своими товарищами. Выбор между гордостью и инстинктом самосохранения в эру пороха был донельзя очевиден.
— Мы… мы согласны, милостивец, — глухо пробормотал оружейник, опуская очи долу. — Токмо не губите.
— Вот и славно! Развязать их! Внести в реестр, выдать двойную пайку и отвести на флагман! — скомандовал Торстейн, вновь возвращаясь к своим амбарным книгам.
В этот момент на площадь тяжелым, размеренным шагом вышел Виктор Крид. Владыка Левиафана холодно взирал на то, как его люди превращают некогда цветущий город в выпотрошенную, пустую оболочку.
Капитан остановился подле Торстейна. Взор синих очей северянина скользнул по веренице нагруженных подвод, тянущихся к порту.
— Ты доволен, счетовод? — ровно вопросил предводитель.
— Еще как, вождь! — сияя аки начищенный талер, отозвался казначей. — Мы вывезли отсюда всё! Станки, инструменты, металл, лучших мастеров! Фландрия ободрана до нитки!
— Истинно так, — кивнул Крид, и в его голосе прозвучала стальная, безжалостная логика архитектора нового мира. — Старые короли мнили грабежом набитые сундуки. Но золото — сие токмо мертвый металл. Мы забираем их умы. Мы забираем их ремесло. Мы вырываем саму возможность Континента сопротивляться.
Завоеватель повернулся к морю, где на рейде покачивались сотни пузатых кораблей с черными парусами.
— Когда французы и фламандцы опомнятся и захотят отковать новые мечи, дабы отомстить нам, они обнаружат, что у них нет ни наковален, ни кузнецов, ни железа, — сухо изрек владыка Альбиона. — А мы тем часом оденем в их сукно наши легионы и вооружим их выкованными их же мастерами арбалетами. Левиафан не просто пьет кровь врага. Левиафан пересаживает его сердце в свою собственную грудь. Грузите добычу, Торстейн. Нас ждет Лиссабон.
Индустрия мародерства сработала безукоризненно. Оставляя за собой лишь дымящиеся руины и обезлюдевшие побережья, Черный Флот тяжело отвалил от берегов разоренной Фландрии. Трюмы коггов стонали от переизбытка чужого богатства и чужих талантов, унося их прочь, в ненасытное чрево островной Империи, дабы перековать краденое ремесло в абсолютное, несокрушимое мировое господство.
Теплые, прогретые щедрым южным солнцем воды реки Тежу безмятежно омывали белокаменные причалы Лиссабона. Столица Португальского королевства, издревле богатеющая на морской торговле и заокеанских пряностях, днесь замерла в оцепенении, граничащем с животным, первобытным ужасом.
На горизонте, заслоняя лазурное небо, вырос лес черных мачт. Армада Либерталии, чрево коей ломилось от награбленных сокровищ разоренной Франции и Нижних Земель, неспешно входила в широкое устье реки. Сотни хищных коггов, чьи косые паруса отбрасывали зловещие тени на сверкающую водную гладь, даже не думали скрывать свои чугунные клыки. Жерла португальских же бомбард, некогда проданных северянам алчными купцами, днесь хищно щерились на свою историческую родину.
На крепостных стенах Белена суетилась королевская стража. Канониры дрожащими руками сжимали тлеющие фитили, ожидая приказа открыть огонь. Дон Энрике, верховный канцлер Португалии и доверенное лицо монарха, нервно кусал губы, взирая на надвигающегося Левиафана с высоты главной башни.
— Святая Дева Мария, спаси и сохрани… — истошно прошептал стоящий подле него епископ, осеняя себя крестным знамением. — Сие есть бич Божий. Ироды, испепелившие Нормандию, днесь пришли по наши души. Прикажите стрелять, милорд канцлер! Мы умрем как мученики!
— Заткнитесь, святой отец, — процедил дон Энрике, не отрывая бледного лица от подзорной трубы. — Коли мы выстрелим, сия армада сотрет Лиссабон в порошок прежде, чем солнце коснется горизонта. Поглядите на их флагман. Они не выкатывают орудия к бою. Они спускают шлюпку переговорщиков.
Изящный баркас, грациозно рассекая волны, причалил к главной пристани. На залитую солнцем брусчатку неспешно, с видом истинных хозяев положения, ступили два посланника Республики.
Впереди шествовал Сильвио. Лазутчик сменил свой строгий черный колет на поистине королевский наряд из тончайшего валенсийского бархата, щедро расшитого золотой нитью, а на его поясе небрежно покачивалась рапира с эфесом, усыпанным рубинами. Следом за итальянцем, надсадно кряхтя и волоча за собой тяжеленный, окованный железом сундук, вышагивал Торстейн, чье пухлое лицо лоснилось от пота и предвкушения барыша.
Дон Энрике, сопровождаемый десятком закованных в латы гвардейцев, спустился навстречу незваным гостям. Канцлер тщился сохранить гордую осанку, но предательская дрожь в коленях выдавала его с головой.
Сильвио остановился в пяти шагах от португальца и отвесил изящный, безукоризненно придворный поклон.
— Мир сему благословенному граду, милостивый синьор, — глас неаполитанца заструился подобно сладкому южному вину, таящему в себе смертельный яд. — Предводитель Пиратской Республики, Виктор Крид, шлет королю Португалии свои глубочайшие заверения в совершенном почтении.
— Чего вы алчете, демоны? — сухо, с трудом сглатывая ком в горле, вопросил канцлер. — Наши твердыни готовы к обороне. Коли вы пришли за кровью, мы дорого продадим свои жизни.
Разведчик тихо, мелодично рассмеялся, прикрыв рот надушенным кружевным платком.
— Кровь, мой дорогой друг, нынче в избытке во Франции. Мы не алчем разрушать столь прекрасный порт, — Сильвио сделал шаг вперед, и стража инстинктивно схватилась за эфесы мечей. Итальянец примирительно поднял пустые ладони. — Мы пришли к вам не как завоеватели. Мы прибыли как самые выгодные деловые партнеры, коих когда-либо знал сей мир.
Неаполитанец щелкнул пальцами. Торстейн с хищной ухмылкой откинул крышку своего сундука. На залитую солнцем брусчатку с мелодичным звоном посыпались золотые потиры, инкрустированные самоцветами кресты, тяжелые серебряные канделябры из разоренных аббатств Фландрии и тугие свитки бесценного руанского шелка.
Дон Энрике завороженно уставился на россыпь сокровищ, равной коей не было даже в казне его монарха.
— Мой повелитель, — вкрадчиво продолжил Сильвио, наблюдая, как алчность медленно вытесняет страх из глаз португальца, — скопил изрядное количество… излишков. Нам ни к чему хрустальные люстры, парчовые рясы и тонкие вина в наших холодных северных широтах. Нам нужна селитра для пороха, чистый золотой песок из ваших африканских колоний и звонкие дукаты.
Торстейн, не выдержав, бесцеремонно вклинился в изящную дипломатию южанина.
— Цены сбросим втрое против рыночных! — гаркнул казначей, потрясая кулаком. — Бери — не хочу! Сукно тончайшее, серебро чистой пробы! Вы сбываете сие добро своим мавританским друзьям на юге и богатеете, не поднимая зада с бархатных подушек! От вас требуется токмо одно — открыть рынки для наших нефов и бесперебойно поставлять нам селитру!
Канцлер судорожно облизал пересохшие губы. Разум вельможи лихорадочно взвешивал чаши весов. На одной лежала христианская солидарность и верность старым союзам с Францией, чьи земли днесь полыхали адским пламенем. На другой — безопасность собственного королевства и баснословные, немыслимые барыши, кои сулила торговля с пиратской армадой.
— Ваша Республика, — хрипло произнес дон Энрике, не в силах оторвать взора от сияющих золотых потиров, — ведет войну против всего цивилизованного христианского мира. Рим предаст нас анафеме, коли мы заключим с вами пакт.
Сильвио пренебрежительно отмахнулся тростью.
— Рима более нет, синьор канцлер. Папский престол залит кровью, а кардиналы грызут друг другу глотки, — холодная, прагматичная жестокость прорвалась сквозь сладкую маску разведчика. — Христианский мир мертв. Остались лишь те, кто упрямо цепляется за пепел, и те, кто готов строить новую империю на фундаменте чистого расчета. Виктор Крид предлагает Португалии статус неприкосновенного торгового хаба. Вы станете богатейшей нацией юга. Коли же откажетесь…
