У дверей залы, нервно теребя потертый деревянный крест, переминался с ноги на ногу седой приходской священник — один из немногих клириков, коим новые хозяева дозволили остаться в граде ради усмирения паствы. Старик с неподдельным ужасом взирал на творящееся кощунство.
— Да помилует нас Господь… — истошно прошамкал священник, в праведном гневе шагнув вперед. — Что вы творите, ироды⁈ Вы губите их бессмертные души! Зачем смерду, рожденному ковыряться в навозе, разуметь счет и письмена⁈ Их удел — покорность и молитва!
Из густой тени колоннады, изящно поигрывая серебряным стиласом, неслышно выскользнул Сильвио. Неаполитанец брезгливо поморщился, оглядывая клирика с головы до ног.
— Смерду грамота, быть может, и ни к чему, святой отец, — елейным, источающим сладкий яд гласом пропел разведчик. — А вот будущему штурману Черного Флота, главному интенданту мануфактуры или инженеру-баллистику она жизненно необходима.
Итальянец подошел вплотную к священнику, и в его черных очах мелькнуло нечто такое, от чего старик испуганно попятился.
— Ваш Бог, преподобный, весьма скуп на чудеса, — продолжил Сильвио, издевательски похлопав клирика по плечу. — Он не снабжает наши пушки порохом и не прокладывает курс коггам сквозь туман. Посему нам нужны не плакальщики, покорно ждущие манны небесной, а грамотные, расчетливые умы. Республика кует не рабов. Республика кует свои собственные, острые клыки. И сии отроки — наша самая надежная инвестиция.
Торстейн согласно ухмыльнулся, раскрывая толстую амбарную книгу.
— Истинно так! — рявкнул казначей. — Эдуард гнал ваших отцов на убой за свое тщеславие, оставляя вас пухнуть с голоду! Либерталия же даст вам ремесло, сытное жалование и место в новом мире! Но токмо тем, кто проявит усердие! А лодырей и тупиц мы безжалостно отправим драить палубы и таскать ядра!
Внезапно в дверях школы возникла высокая, затянутая в черную кожу и сталь фигура. Виктор Крид переступил порог, принеся с собой запах оружейной смазки и соленого ветра. Дети, наслышанные жутких сказок о северном демоне, в страхе вжали головы в плечи.
Капитан неспешно прошел меж рядов. Его взгляд, обычно не ведающий пощады к врагам, днесь был задумчив и цепок. Завоеватель не видел пред собой грязных, перепуганных оборвышей. Он зрел материал. Сырую, неокрепшую глину, из коей надлежало вылепить фундамент тысячелетней Империи.
Вожак остановился возле худенького, вихрастого мальчишки с разбитым носом, коий, вопреки всеобщему страху, исподлобья, зло и дерзко глазел на повелителя Альбиона.
— Как кличут? — ровно вопросил северянин.
— Том, — огрызнулся пацан, судорожно сжимая кулачонки. — Моего батьку ваши люди в Мидлендсе положили.
В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Торстейн побледнел, а священник судорожно перекрестился, ожидая, что сейчас чудовище снесет дерзнецу голову.
Но предводитель Либерталии лишь скупо, хищно улыбнулся.
— Твой отец был глупцом, раз пошел подыхать за чужое золото, коим с ним даже не делились, — безжалостно отчеканил Крид, глядя прямо в глаза мальчишке. — Учись прилежно, Том. Освой математику, научись читать морские карты, докажи свою пользу Республике. И тогда, через десяток лет, ты не станешь гнить в грязи по чужой указке. Ты сам поведешь в бой стальной неф и будешь брать города.
Капитан резко развернулся к своему ближнему кругу.
— Вдалбливайте в них дисциплину розгами, коли понадобится. Кормите досыта. Вычистите из их умов яд старых сказок о знатности крови и божественном предназначении. Верность не дается от рождения, верность воспитывается общим делом и справедливой платой, — бросил вожак, направляясь к выходу. — Замки рано или поздно рушатся от тяжелых ядер. Короли позорно гниют в земле, а боги молчат, когда им режут глотки. Лишь холодный разум, скованный железным порядком, способен воздвигнуть государство, коему не страшны ни время, ни чужие армии.
Новое поколение замерло, вслушиваясь в гулкие шаги удаляющегося повелителя. Зерно абсолютного, прагматичного порядка было брошено в благодатную, истерзанную разрухой почву. Центральный Штаб обретал свои каменные своды, но истинное, несокрушимое сердце Левиафана начало биться именно здесь, в этих выстуженных залах, где из пепла старого мира ковалась слепая, фанатичная и безжалостно образованная преданность Пиратской Республике.
Стылый, пронизывающий до самых костей ветер безжалостно трепал соломенные крыши убогих лачуг в деревеньке Оукхейвен, что затерялась среди необъятных йоркширских пустошей. Изможденные, перепачканные въевшейся глиной селяне хмурой, пугливой толпой жались к покосившейся околице. Барон де Лейси, их бывший исконный господин, месяц назад сгинул в кровавой грязи под Лондоном, а его надсмотрщики, почуяв неладное, разбежались аки крысы с тонущего нефа.
Крестьяне ждали неизбежного. Ждали, что новые, чужеземные хозяева Альбиона явятся с факелами да мечами, дабы выжать из деревни последние соки, угнать девок в полон, а мужиков вздернуть на дубовых суках забавы ради.
Мерный, тяжелый скрип тележных колес и мерное лязганье железа разорвали гнетущую тишину.
Из серой пелены тумана вынырнула процессия, от коей у селян душа ушла в самые пятки. Полсотни закованных в черные бригантины пехотинцев, ощетинившись лесом смертоносных алебард, маршировали шаг в шаг, не нарушая идеального строя. А позади них, натужно мыча, тащились дюжие волы, впряженные в тяжело груженые подводы.
Во главе сей пугающей кавалькады, восседая на толстом, лохматом муле, ехал Торстейн. Бывший послушник кутался в дорогой фламандский плащ, подбитый куницей, и непрерывно жевал моченое яблоко, с деловитым прищуром оглядывая раскисшие, заброшенные пашни.
Процессия остановилась посреди сельской площади. Пехотинцы по короткой команде десятника синхронно ударили древками о землю, издав громовой стук. Крестьяне в ужасе попадали на колени, вжимаясь лицами в ледяную грязь.
— Поднимайтесь, черви земляные! — звонко, но без всякой злобы гаркнул квартирмейстер, вытирая липкие пальцы о гриву мула. Торстейн с кряхтением спешился и вытащил из-за пазухи туго свернутый пергамент с черной сургучной печатью Либерталии. — Чего в лужи повалились? Мы вам не попы, чтоб нам поклоны бить, и не бароны, чтоб сапоги лобызать! Встать, кому говорю!
Староста деревни, седой и сгорбленный Гилберт, трясясь всем телом, робко поднялся на ноги.
— Не гневись, милостивец… — прошамкал старик, стягивая рваный треух. — Мы люди темные. Зерна у нас нет, всё подчистую королевские бейлифы выгребли еще по осени. Смилуйтесь…
— Зерно мне ваше тощее и даром не надобно, — отмахнулся Торстейн, разворачивая свиток. Бывший монах прочистил горло и зачитал так громко, чтоб слышал каждый: — «Указом предводителя Республики Либерталия, Виктора Крида, объявляется воля непреложная! Власть лондонской короны отныне и навеки упразднена. Феодальные грамоты лордов, графов и баронов признаются недействительными. Земля, на коей вы гнули спины, изымается из владения мертвых аристократов и передается тем, кто омывает ее своим потом!»
Толпа замерла. Никто не смел даже вздохнуть, не в силах постичь смысл произнесенных слов.
— Не уразумели, дубье неотесанное? — Торстейн раздраженно фыркнул, сворачивая пергамент. — Земля теперь ваша. Каждому двору — по наделу, равному, чтоб прокормиться и излишек вырастить.
Староста Гилберт недоверчиво попятился, нервно теребя бороду.
— Наша? Как же сие… А лорд де Лейси? А десятина на церковь? А барщина в господские дни? А налог на очаг да на помол муки? — сыпал вопросами старик, ожидая страшного подвоха.
— Лорд де Лейси ныне удобряет луга под столицей, причем весьма успешно, — кровожадно оскалился десятник-исландец, поигрывая тяжелым палашом.
Торстейн хлопнул в ладоши, призывая к тишине.
— Барщины нет. Церковной десятины нет, ибо попы ваши боле не в чести, — отчеканил счетовод. — Налогов на очаг, на помол и на право дышать тоже нет. Капитан Крид установил единый, железный закон: десятая часть от собранного урожая — в казну Республики. Остальное — ваше, хоть сами жрите, хоть на торжище везите.
