К столу неспешно, прихрамывая на левую ногу, подошел высокий, иссеченный шрамами воин. Его доспех, некогда бывший дорогим миланским панцирем, днесь представлял собой закопченную, помятую железяку, а на плече покоился тяжелый двуручный эсток.

— Генрих из Швабии, — глухо, с сильным гортанным акцентом представился немец. — Бывший десятник имперской пехоты.

— Имперской? — Сильвио, доселе молча наблюдавший за вербовкой из тени навеса, изящно шагнул вперед, с интересом разглядывая наемника. — Твоей империи более нет, германец. Дракон обратил ее в пепел.

— Знаю, южанин, — мрачно кивнул Генрих, и в его взоре промелькнула тень пережитого Апокалипсиса. — Я зрел, как плавятся каменные замки, аки восковые свечи. У меня не осталось ни родины, ни сюзерена, ни дома. Токмо сей клинок да умение убивать. Сказывают, Черный Флот собирает рать, коей сей мир еще не видывал. Я желаю стать частью сей силы.

— И станешь, клянусь Одином! — проревел Хальвдан, отбрасывая обглоданную кость. — Мечникам у нас завсегда почет! Иди к Торстейну, бери серебро!

Подобные сцены разыгрывались от рассвета до заката. Беглые английские крестьяне, дикие ирландские керны, мрачные валлийские горцы, жаждущие резать лордов, и потерявшие веру наемники с растерзанного континента — все они непрерывным, многоликим потоком вливались во чрево пиратской республики.

Тем часом, покуда Торстейн исправно пополнял реестры свежей кровью, на стапелях кипела иная, не менее грандиозная работа.

Захваченные дублинские верфи трудились денно и нощно. Звон молотов о наковальни и визг пил сливались в единую индустриальную симфонию. На воду с глухим, радостным плеском один за другим сходили новые, усовершенствованные когги. Обшитые толстыми дубовыми досками, щедро просмоленные и оснащенные косыми парусами, сии корабли хищно скалили чугунные зевы португальских бомбард, предвкушая грядущую великую бойню.

С высоты каменного донжона, возвышающегося над суетой порта, за сим грандиозным действом наблюдал предводитель Либерталии.

Виктор Крид стоял неподвижно, сложив руки на груди, аки изваяние из темного льда. Стылый морской ветер трепал его волчью шкуру, но капитан не ощущал холода. Его проницательный, холодный взор охватывал весь масштаб происходящего.

Внизу, в грязи и копоти портовых улиц, рождалось нечто невиданное. Сие больше не была ватага оборванных пиратов, ютящихся в ледяных шхерах. Сие была исполинская, мультиэтническая машина смерти, не скованная ни благородным происхождением, ни религией, ни ложными клятвами. Разные языки, разные боги и разные судьбы сплавлялись в единый монолит в горниле жесточайшей, спартанской дисциплины, щедро скрепленной звонким английским серебром и пороховой гарью.

Монстр, зародившийся на мертвых базальтовых скалах севера, стремительно обрастал железными мускулами и наливался свежей кровью. Левиафан жадно разевал свою чудовищную пасть, и капитан прекрасно ведал: днесь этому зверю уже не хватит одной лишь вассальной дани. Океанский хищник готовился пожрать весь Архипелаг целиком, дабы на его костях воздвигнуть свою неприступную, вечную Империю.

Свинцовые, покрытые седой пеной валы Северного моря с глухим, первобытным ревом бились о суровые скалы Шотландии. Сия гордая земля, обильно политая кровью в бесконечных стычках с английской короной, мнила себя в относительной безопасности. Шотландские лорды, ободренные унижением Эдуарда Длинноногого, наивно полагали, что пиратская республика станет им верным союзником в борьбе с Лондоном.

Но Черный Левиафан не ведал союзников. У Левиафана был лишь неутолимый, вечный голод.

Богатый портовый град Лейт, чьи склады ломились от шерсти, строевого леса и свежей сельди, мирно спал в объятиях промозглого тумана. Дозорные на башнях, привыкшие высматривать на юге тяжелые английские нефы, зевнули свой смертный час, пришедший с востока.

Из стылой мглы, бесшумно и стремительно, вырвалась волчья стая. Полдесятка хищных коггов Либерталии с угольно-черными парусами с ходу, не сбавляя хода, врезались в купеческую флотилию, стоявшую на рейде.

Никаких долгих осад или благородных переговоров. Тяжелые абордажные крючья со звонким лязгом впились в борта шотландских судов.

Хальвдан, кровожадно оскалившись, первым перемахнул через фальшборт. В руках исландца зловеще свистнула его пудовая алебарда, единым махом снося мачту вместе с оцепеневшим от ужаса дозорным.

— Доброго утречка, горцы! — громогласно заржал рулевой, с хрустом проламывая грудную клетку кинувшемуся на него стражнику. — Сказывают, вы тут английского короля зело не жалуете? Мы тоже! Посему пришли избавить вас от тяжкого бремени мирских богатств!

Пиратский десант, закованный в непробиваемую сталь, хлынул на пирсы подобно черной лавине. Шотландские ополченцы, вооруженные легкими копьями да ржавыми тесаками, попытались дать отпор, но были мгновенно сметены арбалетными залпами и безжалостно порублены в короткой, кровавой сече.

Спустя час Лейт пал, так толком и не проснувшись.

Торстейн, кутаясь в теплый шерстяной плащ, деловито расхаживал между захваченными амбарами. Бывший послушник с упоением ставил кресты углем на дверях, отдавая приказы сноровистым грузчикам из числа ирландских ренегатов.

— Зерно грузить на флагман! Железо и медь — в трюмы коггов! — звонко командовал казначей, потирая озябшие, но довольные ладони. — А сии дубовые бревна вязать канатами и тащить на буксире прямо на наши верфи! Вождь будет зело рад, лес тут отменный!

— А с сими упрямцами как быть? — десятник подтолкнул древком копья группу хмурых, связанных по рукам мастеровых. — Кузнецы да плотники тутошние. Смотрят волком.

— Смотрят волком, покуда брюхо пустое, да спина кнута ждет, — снисходительно хмыкнул Торстейн, позвякивая тугим кошелем на поясе. — На верфях Манстера живо спесь собьют звонким серебром. Грузи их в трюм, плотники нам надобны позарез!

Подобные дерзкие, молниеносные набеги захлестнули все побережье Британии, превратившись в эпоху Великого Террора. Капитан Крид не позволял вассальной Англии зализывать раны, а непокорной Шотландии — копить силы. Черный Флот стал полноправным, безраздельным хозяином вод.

Торговля на Альбионе умерла. Ни одно купеческое судно из Фландрии, Ганзы или Франции не смело приблизиться к проклятому острову, страшась быть немедленно пущенным на дно чугунными ядрами пиратских патрулей. Английские лорды, запертые в своих поместьях, бессильно скрежетали зубами, взирая, как их экономика бьется в голодной агонии.

Но и на суше им не было спасения.

В глубокой ночи, на изрезанном скалами берегу Корнуолла, разыгрывалась иная трагедия. Гордый английский барон, публично похвалявшийся в лондонских тавернах, что не отдаст пиратам ни единого пенни дани, днесь расплачивался за свою спесь.

Отряд Сильвио, высадившийся с легких баркасов, словно тени скользнул через крепостную стену поместья. Неаполитанские лазутчики, вооруженные короткими арбалетами и отравленными кинжалами, вырезали сонную стражу с пугающей, хирургической точностью. Никакого шума, лишь сдавленные хрипы оседающих в пыль часовых.

К рассвету ворота замка были распахнуты изнутри, и во внутренний двор тяжело вползли телеги экспроприаторов.

Барон, вытащенный из теплой постели прямо в исподнем, с ужасом взирал, как безмолвные люди в черных бригантинах деловито выносят из его сокровищницы серебряные блюда, мешки с монетами и дорогие гобелены.

Сильвио изящно облокотился на эфес рапиры, поигрывая сорванным с шеи лорда тяжелым золотым крестом.

— Вы… вы нарушаете договор! — брызгая слюной, истерично визжал аристократ, тщетно пытаясь вырваться из железной хватки двух дюжих северян. — Король Эдуард заплатил вам дань! Мои владения неприкосновенны!

— Уговор, милостивый государь, касается лишь Его Величества, — холодно и учтиво улыбнулся итальянец, пряча крест в кошель. — А вы, как донесли мои птички, изволили утаить от сборщиков полсотни слитков олова да изрядный табун лошадей. Капитан Крид не терпит лжи и дурных манер. Посему ваша казна отныне конфискована в пользу Республики.