— Лёшенька… — выдохнула она, и её лицо из пунцового стало мертвенно-бледным.

Тут же Никонова бросилась ко мне. Достав кружевной, пахнущий лавандой платок, она дрожащими пальцами приложила его к моей губе.

— Больно? — еле дыша, спросила она, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В этот момент она меньше всего походила на секретаря райкома. — Прости… Я не хотела… Я не знаю, что на меня нашло.

— Ну и методы воспитания кадров у вас в райкоме, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя на неё сверху вниз.

Мои слова подействовали на неё словно детонатор. Она вдруг ринулась ко мне, обняла за шею и начала осыпать мои щеки и лоб быстрыми, судорожными поцелуями, приговаривая:

— Прости меня, Лёшенька… Прости, пожалуйста. Я не хотела… Я…

В общем-то, мне было не привыкать получать по лицу — что в той моей прошлой жизни, что в этой. Разбитая губа была такой мелочью по сравнению с тем, какую рыбу я сейчас подсек. Я почувствовал, что «фурия» окончательно сломалась, и, не теряя момента, приобнял её за талию, аккуратно притянув к себе.

Глаза Светланы Андреевны от такой дерзости полезли было на лоб, она судорожно вдохнула, но не отстранилась. Напротив — на мгновение она обмякла в моих руках. Но стоило моим ладоням соскользнуть с её талии ниже, на её весьма аппетитный зад, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали.

«Сука… — выругался я про себя. — Такой момент испортили».

Мы отпрянули друг от друга за секунду до того, как дверь приоткрылась. Это оказалась та самая активная помощница Людмила. Она замерла на пороге, близоруко щурясь и стараясь не смотреть на тяжело дышащую Никонову, которая судорожно поправляла причёску у окна.

— Светлана Андреевна, извините… Я только доложить: в малом зале всё убрано, столы чистые, посуда сдана под расписку в буфет.

Я тоже отвернулся к окну, прижимая платок к губе, чтобы Людмила не заметила крови на сорочке и моей довольной улыбочки.

Когда Людмила, получив еще пару дежурных указаний, наконец прикрыла за собой дверь, в кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Мы смотрели друг на друга, и то, что произошло здесь минуту назад, категорически не вписывалось ни в этикет партийной номенклатуры, ни в элементарные нормы поведения советского руководителя.

Я чувствовал, как внутри меня борется азартный игрок с холодным стратегом. Сначала мелькнула мысль «дожать» её прямо сейчас — надавить на чувство вины и предложить загладить инцидент в неформальной обстановке. Но я тут же осадил себя. Слишком рано. Такие, как Никонова, в момент слабости могут пойти на всё, но потом, опомнившись, уничтожат свидетеля своего позора.

Я решил включить благородство. Когда Светлана снова оказалась в моих объятиях, я не стал распускать руки. Напротив, я заглянул ей прямо в глаза и произнёс максимально твёрдым, мужским голосом:

— Инцидент исчерпан, Светлана Андреевна. Забудьте. Я признаю, что в чём-то перегнул палку с этой немкой и, возможно, получил по лицу заслуженно. Но очень надеюсь, что впредь мы будем решать разногласия как цивилизованные люди — сначала обсуждать, а уже потом… карать.

От этих слов Никонова окончательно «поплыла». Я видел, как в её глазах страх за карьеру сменяется чем-то совершенно иным. Ведь на кону стояло всё: врезать по лицу несовершеннолетнему школьнику — это политическое самоубийство. Даже её папаша в обкоме не смог бы замять такой скандал, если бы он выплеснулся за эти дубовые двери.

Она осторожно, почти благоговейно, погладила меня ладонью по щеке. В её взгляде я теперь читал не просто облегчение, а гремучую смесь любви, обожания и фанатичной готовности покрывать любые мои грешки. Она смотрела на меня не как на подчинённого, а как на своего спасителя и господина одновременно.

— Ты… ты удивительный человек, Лёша, — прошептала она, и я понял: теперь эта женщина у меня в руках. Карт-бланш превратился в безлимитный кредит доверия.

Я понимал, что сейчас — самый подходящий момент для финального штриха. Нужно было закрепить этот образ «благородного героя», чтобы у неё в памяти осталась не сцена рукоприкладства, а нечто возвышенное. Я аккуратно взял её ладонь в свою. Рука Светланы слегка дрогнула, но она не отстранилась, затаив дыхание. Я медленно поднёс её пальцы к своим губам и запечатлел на тыльной стороне ладони долгий, почтительный поцелуй — так, как это делали в старых фильмах или романах, которые она наверняка читала втайне от своих партийных товарищей.

— До завтра, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Надеюсь увидеть вас на концерте в честь праздника Великого Октября в первом ряду.

Она стояла как заворожённая, не в силах вымолвить ни слова. В её взгляде было столько нежности и растерянности, что стало ясно: я только что завладел её сердечком вместе с административным ресурсом всего района. Я коротко кивнул и, не оборачиваясь, вышел из кабинета. В приёмной уже никого не было.

Спускаясь по массивной лестнице райкома, я чувствовал себя победителем. В кармане лежал окровавленный платок — мой трофей на память. О том, какие перспективы открывают подобные связи, я решил поразмыслить позже, а сейчас направился прямиком в школу: как ни крути, а уроки ещё никто не отменял.

На крыльце райкома меня поджидал Игорёк. Весь взвинченный, нервный — он тут же набросился с расспросами: о чём говорила Никонова, не упоминала ли его имя? Я лишь небрежно отмахнулся, осаживая его порыв.

— Ничего серьёзного, — ответил я, стараясь говорить так, чтобы не тревожить лишний раз разбитую губу. — Обсудили ещё раз детали концерта. Ну и попросила она меня снять тяжёлые папки с самого верха шкафа, вот, собственно, и всё.

— А-а, ну тогда ладно, — сразу успокоился комсорг, сунув руки в карманы куртки. Видимо, моя роль «грузчика» его вполне устраивала — конкуренции во мне он не видел. — Что ж, дело нужное. Помощь старшим товарищам — это правильно, по-комсомольски, — рассуждал Игорёк, семеня рядом со мной до остановки.

Когда к обочине с надрывом подкатил троллейбус, мы заскочили в салон и покатили в сторону школы. Пока Игорёк увлечённо разглагольствовал о международном положении и «образцовом порядке» в ГДР, я прислонился лбом к прохладному стеклу. В кармане лежал кружевной платок, пропитанный ароматом «Climat», а в голове уже зрел план, как технично сместить этого придурка с места секретаря школьной ячейки.

На следующее утро у здания райкома нас ждал экскурсионный автобус Ikarus 250. Воздух был по-октябрьски колючим, но делегация выглядела бодро. Я приехал заранее, тщательно выглаженный, собранный, и сразу занял стратегическую позицию у входа.

Игорь, всё ещё сияющий от осознания своей «важности», суетился рядом, пытаясь руководить посадкой. Светлана Андреевна появилась последней — элегантная, строгая, она лишь мазнула по нам взглядом, но я успел заметить, как она поправила причёску, проходя мимо меня.

Я устроился на сиденье рядом с Хельгой. Она была в мягком светлом пальто и пахла чем-то цветочным и совсем не советским.

— Сегодня мы увидим сердце нашего города, — торжественно на немецком объявила в микрофон гид, женщина с безупречной дикцией и в строгом костюме. Автобус плавно тронулся.

Первая остановка — разумеется, Красная площадь. — Посмотрите направо, — вещала гид, пока мы шли по брусчатке.

— Перед вами Покровский собор, более известный как Храм Василия Блаженного. Знаете ли вы, что в тридцатые годы стоял вопрос о его сносе для расширения площади, но реставратор Пётр Барановский буквально заслонил его собой? А теперь это — символ Москвы, признанный во всём мире.

Немцы дисциплинированно щёлкали затворами своих «Практик». Хельга восторженно смотрела на Спасскую башню.

— Это выглядит гораздо мощнее, чем на фотографиях, — шепнула она мне на английском.

Затем автобус покатил по набережным к Ленинским горам. Это была обязательная точка маршрута: панорама города и громада МГУ.