Утро вторника началось с суеты. Вместо привычного гула на большой перемене всех девятиклассников, кто ещё не обзавёлся заветным значком, согнали в актовый зал. Над сценой висел тяжёлый кумачовый транспарант: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». За длинным столом, покрытым красной скатертью, уже восседала «тройка»: завуч Маргарита Степановна, суровый военрук и замученный общественной работой комсорг школы Игорь — долговязый десятиклассник в очках.

Атмосфера была наэлектризована. Для большинства моих сверстников комсомол был не просто организацией, а билетом в жизнь: без значка путь в институт или приличную организацию был заказан.

— Так, тишина! — Маргарита Степановна постучала карандашом по графину с водой. — Товарищи будущие комсомольцы, напоминаю: вступление в ряды ВЛКСМ — это не формальность, а высокая ответственность. Через неделю — районная комиссия. Если кто-то не знает Устав или запутается в орденах комсомола — пеняйте на себя. Не позволю опозорить нашу школу!

Мишка рядом со мной судорожно листал тонкую синюю книжицу «Устав ВЛКСМ».

— Лёх, — прошептал он, — сколько орденов-то у него? Шесть? Или пять? А за что четвёртый дали? Я всё время путаю…

Ленка Лосева, сидевшая впереди, обернулась и строго шепнула:

— Шесть, Миша! Два ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции и… — Она на секунду задумалась. — Отечественной войны первой степени! Зубри, а то на бюро «завалят».

Ей-то было легко: она ещё в том году стала комсомолкой и теперь носила значок с гордостью. А мы с Мишкой, как и добрая четверть нашего класса, особого значения этому не придавали, вот и приходилось теперь сидеть и слушать наставления «старших товарищей».

Я смотрел на всю эту суету со стороны. С моей нынешней памятью выучить Устав было делом пяти минут, но сам пафос момента казался мне каким-то излишне театральным.

— Гаранин! — голос завуча вырвал меня из раздумий. — Ты у нас в последнее время подтянулся, за ум взялся. Надеюсь, на районной комиссии по истории и международному положению ответишь без запинки? Мы на тебя очень рассчитываем.

Я только сдержанно кивнул. «Международное положение, — усмехнулся я про себя. — Если я им сейчас выдам про политику разрядки и грядущий Афганистан, меня не в комсомол примут — сразу в другое ведомство, на Лубянку, в „черном воронке“ доставят».

После собрания по комсомолу, где нас пугали каверзными вопросами про ордена и международную обстановку, голова шла кругом. Но стоило мне выйти за школьные ворота, как вся эта идеологическая шелуха слетела. В кармане лежали вчера заработанные деньги, а впереди ждал еще один рабочий вечер.

Первым делом я рванул домой. Я быстро скинул школьную форму и выудил из шкафа свою рабочую ' броню' — застиранную штормовку и крепкие штаны, всё так же припорошенные вчерашней мучной пылью.

Переодевшись и наспех глотнув холодного чаю, я снова отправился в депо. Путь мимо замерших на путях маневровых тепловозов был самым коротким. Я шагал уверенно, вдыхая густой запах мазута и креозота.

— О, глядите-ка! Наш стахановец пожаловал! — услышал я знакомый смешливый голос.

Валентина стояла у входа в каптёрку, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней не было белого халата — только приталенная безрукавка и тёмные брюки, которые очень выгодно подчеркивали её фигуру. Она лениво жевала травику, наблюдая за моим приближением.

— Добрый вечер, Валь, — я остановился, поправляя воротник штормовки. — Николаич уже на месте?

— На месте твой Николаич, в четвёртом пакгаузе вагон с цементом принимает, — она шагнула ко мне, обдав густым ароматом «Ландыша». — А ты, я гляжу, не передумал?

Валя лукаво прищурилась, придвигаясь чуть ближе, чем того требовали приличия на виду у всей станции.

— Не передумал, — усмехнулся я, выдержав её напор.

— Ишь ты, какой уверенный! — рассмеялась она и легонько провела ладонью по моему предплечью, будто пробуя крепость мышц под грубой тканью. — Ладно, беги к своему Савельеву. Но помни: варенье-то не вечное! Забродит — сама съем.

Я кивнул и припустил к пакгаузам. Впереди ждал вагон с цементом — работа пыльная и изматывающая, но это был ещё один шаг к той независимости, которую дают только заработанные своим горбом деньги.

Четвёртый пакгауз встретил тяжёлым, спёртым воздухом, в котором серой взвесью висела едкая пыль. Николаич — мужик сухой и жилистый — кивнул на разверстую пасть вагона, откуда тянуло бетоном и сыростью.

Взялся за первый мешок. Грубая ткань штормовки тут же впилась в шею, обдирая кожу, а через пять минут по спине потекли струйки пота, превращая цементную пыль в липкую кашицу. В горле запершило, каждый вдох отдавался привкусом извести, а ломота в пояснице быстро стала привычным фоном.

Таская эти чёртовы «двадцатипятки», я невольно возвращался к мысли о Валентине. А ведь она — баба справная, что уж там греха таить. В ней была та особая жилка, которая в двадцать с небольшим уже обещает стать хорошей хозяйкой, при этом не растеряв девичьего задора. Запах её духов до сих пор стоял в носу, перебивая даже вонь цемента.

«Замутить с ней, что ли? — думал я, подхватывая очередной мешок. — С такой бабёнкой точно не пропадёшь. Она надёжная, тёплая, и если прижмёт… А варенье у неё наверняка не бродит, — усмехнулся я. — Врёт она всё, просто повода ищет, чтобы в гости зазвать».

Безусловно, такой женщине требовалось крепкое плечо и ясное будущее. А у меня что? Только ноющие мышцы да серая пыль на лице. Но ничего, Москва не сразу строилась, как говорится.

— Чего застыл, Лёшка? — рявкнул Николаич, вытирая лоб грязным рукавом. — Давай навались, до темноты надо закончить!

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и шагнул обратно в пыльное нутро вагона.

Через час последний мешок глухо шлёпнулся в общую кучу, подняв в свете тусклой лампы густое облако пыли. Вагон был пуст.

— Живой? — усмехнулся Николаич, сдвигая кепку на затылок.

— Живой, — буркнул я, с трудом стягивая задубевшие рукавицы.

Бригадир неторопливо подошёл, достал из внутреннего кармана замусоленный бумажник и, коротко послюнив палец, отсчитал купюры.

— На, держи четвертной, — он протянул мне деньги, испытующе прищурившись. — Думал, сбежишь после пятого мешка. А ты ничего, закусился. Молодец, в общем. Завтра в это же время чтоб как штык. Понял?

— Понял, Николаич, — выдохнул я, сжимая в кулаке хрустящие бумажки. — Буду.

— Ну, добро, — он хлопнул меня по плечу, подняв облачко пыли. — Иди обтрухайся, а то на привидение похож. Мать родная не узнает.

Я вывалился из душного пакгауза на ночной воздух и поплёлся к чугунному умывальнику у стены дежурки. Спина горела, руки тряслись, а каждый шаг отдавался гулом в коленях. Нажал на стоптанную педаль, и из крана ударила ледяная струя.

Кайф… Пригоршнями черпал воду, смывая серую корку цемента с лица и шеи. Однако он поддавался неохотно, размазываясь грязными полосами по коже, зато холод бодрил лучше крепкого кофе.

— Гляньте на него, — раздался за спиной знакомый голос с хитринкой. — Прямо памятник рабочему классу. Хоть сейчас на постамент ставь.

Я выпрямился, отфыркиваясь и протирая глаза. Возле умывальника стояла Валя. В сумерках её глаза словно блестели, а в руках она держала тяжёлую запотевшую кружку.

— На, попей лучше, — протянула она и рассмеялась. — А то зацементируешься изнутри — как тебя потом отковыривать?

Я взял кружку. Пальцы обожгло холодом. Квас — ядрёный, домашний, с резким запахом ржаных корок. Жадно припал к краю, чувствуя, как колючие пузырьки продирают горло и смывают эту чёртову известь.

— Ух… — выдохнул я, оторвавшись. — Ну, Валя… Выручила.

Она стояла рядом, наблюдая, как я жадно пью.

— Ой, а это что? — спросила она и вдруг шагнула ближе.

Я замер. Её пальцы, тёплые и мягкие, осторожно коснулись кожи под ухом — там, где воротник натёр до крови.