К тому моменту, как солнце начало клониться к крышам, вагон был практически пуст — кроме того самого угла, который я «заботливо» обходил стороной. Пока я подавал Сане ящики, обнаружил ещё пару таких же посылок, которые незаметно для коллеги припрятал в том же углу.

Николаич заглянул в вагон как раз в тот момент, когда мы с Саней выпрыгнули на перрон, тяжело дыша.

— Ну даёте, мужики, — бригадир одобрительно хлопнул по железной стенке вагона. — Лёха, ты смотри, людей мне не загоняй. Иди умойся у колонки. А завтра, может, наряд на промтовары выпишу, там полегче будет.

Я кивнул, чувствуя, как деньги в носке напоминают о себе с каждым шагом. Теперь оставалось самое сложное: дождаться вечера и убедиться, что «кожаный» заберёт своё без лишнего шума.

Сумерки залили депо густой тенью. Тепловозы замерли, будто спящие звери. Я сидел на пустом ящике в углу пакгауза, чувствуя, как четвертной в носке неприятно греет душу. Фонари горели через один, и в этой рыжей полутьме шаги я услышал раньше, чем разглядел фигуры.

Из-за склада вынырнул Фикса. Сейчас он был не один — за ним шли ещё двое. Крепкие, в кепках набекрень, с тяжёлыми брезентовыми сумками через плечо. Вид у них был такой, что любой патруль предпочёл бы сделать крюк с километр, лишь бы не встречаться с ними.

Фикса остановился в паре метров, прищурился.

— Всё в порядке, шкет? — спросил он глухим голосом с блатной хрипотцой. — Товар на месте?

Я кивнул, стараясь не сбить дыхание, и мотнул головой в сторону вагона:

— В дальнем углу, под гнильём и щитами, — указал я на место в вагоне. — Никто больше в него не залезал, — добавил я.

Он махнул своим. Те без слов ловко запрыгнули внутрь. Заскрежетали поддоны, луч фонарика заметался по стенам. Вскоре из темноты донеслось довольное кряхтение и отборный мат — видать, нашли.

Подельники спрыгнули на землю, заметно потяжелев. Сумки на плечах натянулись, звякнули металлом. Не оглядываясь, они быстро растворились между путями, уходя в сторону частного сектора.

Фикса задержался. Подошёл вплотную, обдав запахом дешёвого табака.

— Правильный ты пацан, — хлопнул он меня по плечу так, что я едва не присел. — Не задрот книжный. Соображаешь, где выгода, а где понт дешёвый.

— Если какие проблемы будут — по жизни — обращайся. Меня Бесом кличут. Я тебе должен, а долг для вора — дело святое, — буркнул он, развернулся и ушёл так же тихо, как и появился, а я остался один в тишине депо, сжимая в кармане бланк комсомольского поручения.

Пошел второй месяц моей работы в депо. Я заметно раздался в плечах — мешки с цементом и тяжелые ящики даром не проходят. А в заначке, надежно спрятанной между страницами старого учебника, скопилась сумма, от которой у обычного советского школьника закружилась бы голова. Четыреста тридцать рублей. Для пятнадцатилетнего пацана в семидесятом году это были космические деньги.

Работа в депо шла по накатанной схеме: официальный бланк комсорга «легитимизировал» мое отсутствие в школе, а смены у Николаича стали отличным прикрытием для более прибыльных дел. Бес объявлялся еще несколько раз. Наша схема работала как часы: я заранее припрятывал «левый» товар в укромном месте, мужики уходили по домам, и в сумерках возникали тени. За это время между мной и бандитом сложилось нечто вроде делового доверия. Бес платил исправно и лишних вопросов не задавал, а я со своей стороны тоже помалкивал.

Мать, конечно, ворчала, когда я заваливался домой за полночь, пахнущий потом и усталостью.

— Опять в депо до ночи пропадал? — качала она головой, ставя передо мной тарелку с супом. — Совсем себя не жалеешь, Лёшка. Учёба-то как?

— Всё под контролем, мам, — отвечал я, пряча глаза. — Комсомольская нагрузка, сама понимаешь. Зато вот на зимние сапоги тебе уже отложил.

Мать вздыхала, но сильно не наседала: понимала, что сын не шляется по подворотням с местными хулиганами, а приносит в дом живую копейку. Времена были такие: если пацан работает, а не болтается без дела — это уже повод для гордости.

Но теперь меня волновало совсем другое. Деньги-то были, а потратить их так, чтобы «душа развернулась», не получалось. Мне до смерти хотелось настоящие импортные шмотки — такие, чтобы все вокруг рты пораскрывали, да и Валентине что-нибудь модное прикупить тоже. Чтобы джинсы были заграничные, а не наши дубовые штаны из «Рабочей одежды» и не индийский ширпотреб, а настоящие, с фирменным лейблом на кармане. Чтобы батник с длинным острым воротником, как у «битлов» на обложках пластинок. Чтобы кроссовки — синие, с тремя адидасовскими полосками, а не эти позорные кеды из спортмага, в которых только за хлебом ходить.

Но выйти на фарцовщиков самому оказалось делом гиблым. В эти годы каждый серьезный барыга сидел под плотным колпаком «конторы по глубокому бурению» или ментов, а связываться с теми или другими мне хотелось меньше всего. Слухи по городу ползли разные: кого замели, кто «спекся» и стучит, а кто и вовсе исчез с концами. Оставался один путь — через тех, кто в криминальном мире чувствовал себя как дома.

Вечер выдался сырым. Злой октябрьский ветер гонял по путям обрывки газет, в мазутных лужах дрожали отражения редких фонарей. Я сидел на перевернутом ящике, поджидая Беса. Тот возник из темноты бесшумно, как тень — только хруст гравия под подошвами выдал его в последний момент.

— Всё ровно, шкет? — Бес привычно сверкнул фиксой, забирая из тайника очередной товар. — Дуй домой, а то стемнело уже.

— Ровно, — кивнул я, но вместо того чтобы уйти, я задержался. — Слышь, Бес… Разговор есть.

Я брякнул это слишком резко, сам смутился. Бес замер, медленно повернул голову в мою сторону. В полумраке его глаза блеснули холодно и недобро.

— Выкладывай давай, — буркнул он недовольно. — Чего хотел-то?

— Понимаешь, одеться хочу по-человечески, — ухмыльнулся я, потирая замёрзшие руки. — Джинсы там импортные, батник нормальный. Нужен выход на надёжных людей, чтоб без подстав и лишних глаз. У тебя же наверняка есть знакомые, кто фарцой занимается?

Бес внимательно посмотрел на меня, достал папиросу и, не прикуривая, покатал её в пальцах. Потом сплюнул сквозь зубы и кивнул.

— Шмотки, значит, нужны… — протянул он, пуская дым кольцами. — Ну, это решаемо. Есть у меня один человечек, Вадиком кличут. Фарцует потихоньку, под ментами не ходит, своих не сдаёт. Но учти: там цены не как в ГУМе. За фирмовый джинсовый костюм придётся выложить сотни полторы. А то и все две.

Он внимательно посмотрел на меня, прикидывая, не струшу ли я, услышав такие цены.

— А деньги-то есть, комсомолия? Или только прицениваешься?

Он наконец прикурил, чиркнув спичкой о коробок, и выпустил едкую струю дыма в сырое небо.

— Думай сам, шкет. Бабки твои — выбор тоже твой. Но если решишься — маякни, сведу. Только без глупостей, понял? Фарца — народ нервный, а Вадик этот вообще параноик. Скажешь, что от меня — может, и уступит немного.

Я молча кивнул. Внутри всё ликовало: выход на «фирму́» был найден, и теперь джинсы казались почти осязаемыми. Это вам не дефицитное мыло по блату и не польская косметика. Это вещи, которые в обычных магазинах не появлялись вовсе — их «доставали» через десятые руки, переплачивая три цены, или рисковали в подворотнях с мутными типами. Это был мой шанс, и я не собирался его упускать.

— Бес, я готов, — выдохнул я, глядя ему прямо в переносицу. — Сведи меня с этим Вадиком. Завтра.

Бес не спеша выпустил струю дыма, прищурился, изучая мою решимость.

— Быстрый же ты, комсомолия, — ухмыльнулся он. — Ну да ладно, дело хозяйское. Завтра суббота, рынок шумит, менты на вокзале пасутся. Вадик в такое время из норы не вылезает.

Он сплюнул под ноги и ткнул пальцем в сторону города:

— Приходи к двум часам к кинотеатру «Родина». С левого торца там парикмахерская, за ней — глухой двор. Стой у железных ворот, делай вид, что афишу изучаешь. Я его предупрежу. Но запомни: если увидишь серый «козлик» или мутных типов в штатском — делай ноги и ко мне не приближайся. Понял?