— Понял, — кивнул я, заучивая каждую деталь. — А Вадик… как он меня узнает?

— Не ссы, малой, узнает, — хмыкнул Бес, затаптывая окурок в гравий. — У него на таких, как ты, нюх особый. Только бабками не свети раньше времени. Сначала товар посмотришь, швы проверь, чтобы «самопал» какой-нибудь цеховой он тебе не всучил.

Он развернулся и, уже уходя в темноту, бросил через плечо:

— И оденься попроще. Значок свой комсомольский тоже оставь дома, шкет. А то Вадик ненароком решит, что это подстава, и кондратий его хватит раньше, чем ты джинсы успеешь примерить.

Дома я дождался, пока все уснут, и плотно прикрыл дверь в свою комнату. Щёлкнул выключателем настольной лампы, выхватив с полки старый учебник истории за шестой класс — мой личный «сейф».

Я вытряхнул содержимое на кровать. Купюры по пять, десять и двадцать пять рублей, выглаженные и аккуратные, рассыпались по одеялу пёстрым веером. Четыреста тридцать рублей из заначки, плюс сегодняшняя пятнашка за смену и четвертной от Беса. Почти полтысячи. Если вдуматься — безумные деньги. Отец за такую сумму три месяца на заводе пахал бы, а у меня вот они — пахнут мазутом и моими прогулянными уроками.

Я начал перекладывать их в третий раз, просто чтобы успокоить зуд в пальцах. Десятка к десятке, четвертной к четвертному.

«Завтра, — стучало в висках. — Завтра я вынесу всё это из дома».

Внутри шевельнулся липкий страх. Одно дело — таскать чирик в кармане, и совсем другое — идти с такой «котлетой» к незнакомому барыге. Один окрик патруля, одна случайная проверка документов — и всё. Конец. Не будет ни джинсов, ни комсомольского билета, ни будущего. Только детская комната милиции, спецприёмник и позор на всю школу.

Я аккуратно свернул деньги в тугую трубку. Взгляд упал на новенький комсомольский значок, приколотый к пиджаку на стуле. Он тускло блеснул в свете лампы, словно усмехаясь надо мной.

Я сунул «котлету» в глубокий карман куртки и зашил его парой стежков изнутри — так надёжнее. Лёг спать с чувством, будто завтра мне на фронт. В семидесятом риск загреметь в «малолетку» за тёмные дела с валютчиками и барыгами был вполне реальным. Если честно, было чертовски ссыкотно, но ещё страшнее — всю жизнь проносить убогие советские кеды и смотреть, как самые красивые девчонки вздыхают по другим пацанам, у которых отцы привозят «фирму» из загранки.

Суббота в семидесятом — это особый вид издевательства над школьниками. Я стоял у окна, натягивая куртку с зашитым капиталом, и с тихой злостью смотрел во двор.

Батя на кухне не спеша прихлёбывал чай, разложив на столе «Правду». У предков законная пятидневка, заслуженный выходной. Мать возилась у плиты, собираясь на рынок. А мне полагалось топать в школу. Шестидневка в эти советские времена была незыблема, как Мавзолей: грызи гранит науки по субботам, пока взрослые отдыхают.

— Лёшка, ты чего застыл? Опоздаешь ведь, — мама обернулась, вытирая руки о фартук. — Сегодня же контрольная по химии, ты говорил.

— Помню, мам, — буркнул я, нарочито равнодушно нащупывая локтем плотный свёрток в кармане. — Ещё общественное поручение перед уроками. Надо в комитет заскочить, протоколы сдать.

Зависть к родителям, которые могли просто провести этот день дома, резанула, как бритва. Но делать было нечего — пришлось одеваться и выходить. Школу ни кто не отменял

Я вышел из подъезда. Воздух на улице пах октябрьским дымом от костров из сухой листвы. До двух часов оставалась целая вечность. Нужно было сегодня отсидеть несколько уроков для виду, мелькнуть перед глазами классной, а потом — технично «испариться» через задний двор, прикрываясь комсомольским билетом как универсальной отмычкой.

В классе стояла тишина — та самая, тишина во время контрольной. Только скрип ручек и редкое покашливание. Пахло мелом и сырым полом после уборки. На доске были написаны три варианта заданий, и химические реакции белели на чёрном фоне строгими строчками.

Я сидел на последней парте и старался дышать ровно. Память у меня была хорошая — почти фотографическая. Раз прочитал параграф — и уже помнишь. Для меня химия была как конструктор: главное уловить принцип, а дальше само складывается как нужно.

— Алексей, ты чего в окно уставился? — голос учительницы химии, Анны Сергеевны, прозвучал словно выстрел. — Контрольная работа сама себя не напишет. Или ты, как комсорг, ждёшь, пока коллектив за тебя всё сделает?

По классу прошёлся ленивый смешок. Я заставил себя отвернуться от окна, за которым был серый октябрьский двор, и посмотрел на чистый лист тетради.

«Реакция замещения, — подумал я, машинально записывая дату. — Хлорид меди плюс железо. Железо сильнее, оно вытеснит медь. Легко».

Я взял ручку и уверенно написал формулу. Сосед по парте, Серёга, грыз колпачок и тосковал над задачей про какую-то массовую долю осадка. Он явно не понимал, а я уже видел готовый ответ. Быстро посчитал молекулярные массы, составил пропорцию и написал результат.

— Анна Сергеевна, — я поднял руку, когда до конца урока оставалось ещё минут десять. — Можно сдать пораньше?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Всё сделал, Лёша? Смотри, проверю строго. Ошибешься в коэффициентах — никакой комсомольский билет не спасет от «тройки» в четверти.

Я молча поднялся, положил тетрадь на учительский стол и поймал на себе завистливый взгляд Серёги. Для него это была пытка, для меня — просто разминка для мозгов. Я вышел в пустой коридор, где гулким эхом отдавались мои шаги. Контрольная была позади, и теперь можно было сосредоточиться на другом.

После очередного урока я вышел из класса, но не пошёл в раздевалку, а свернул к туалетам на первом этаже — чтобы не попадаться никому на глаза. Тут пахло хлоркой и дешёвым табаком, который потихоньку курили пацаны. Я дождался следующего звонка, и когда в коридоре стих шум толпы, просочился к чёрному ходу возле спортзала — дверь там всегда была открыта из-за ремонта. Перелез через подоконник — и всё, я на улице.

Школьный двор остался позади. Я зашагал к метро быстро, широко, почти бегом. Солнце в октябре светит, но не греет, ветер продувает насквозь. Я плотнее прижимал локоть к боку — там, под подкладкой куртки, лежали деньги.

До двух часов оставалось меньше часа. По пути я зашёл в гастроном, купил бутылку «Саян» и встал у парапета, наблюдая за людьми. В голове уже не было никакой химии, только наказ Беса: «Стой у железных ворот, делай вид, что афишу разглядываешь».

У кинотеатра уже толпился народ. Пахло жареными семечками и дешёвыми конфетами — это вместо попкорна, которого сейчас ещё даже не придумали. Я медленно обошёл здание слева. Парикмахерская встретила запахом лака и одеколона «Шипр». Дальше действительно был проезд во двор, заставленный пустыми ящиками. Я встал у афиши фильма «Освобождение». Сделал вид, что внимательно читаю, а сам косился по сторонам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Минута, другая…

Из тени двора вышел невысокий, сутулый мужичок лет тридцати в сером плаще и кепке, натянутой почти на глаза. Не спеша он подошёл к воротам, достал папиросу и, даже не глядя на меня, спросил:

— Кино-то хоть интересное, пацан? Или просто изучаешь афишу?

Это был пароль. Или просто проверка — не с ментами ли я.

Я не спешил с ответом. Сначала медленно, словно раздумывая, идти на сеанс или нет, обернулся и окинул взглядом площадь перед «Родиной». Привычно скользнул по сторонам: нет ли где знакомого серого «козлика» или милицейской «копейки» с гербом на двери. Пусто. Только старенький ПАЗик высаживал пассажиров на остановке, да пара стариков на лавке лениво переговаривались о чём-то своём. Я проверил окна домов напротив, прохожих — никаких крепких парней в одинаковых куртках, которые могли бы сойти за оперов в штатском.

Убедившись, что горизонт чист, я шагнул ближе к мужику в кепке. Не отрывая взгляда от афиши фильма «Освобождение», негромко произнёс:

— Кино-то, может, и интересное, дядя. Только я не за билетом. Я от Беса, за шмотками пришёл. Ты — Вадим?