— A small souvenir for you, — шепнул я ей и, чтобы никто не видел, протянул девушке сувенир.

Хельга опустила взгляд на значок. Её тонкие пальцы коснулись синей эмали и серебристой ракеты, и лицо девушки осветилось искренним, вовсе не «протокольным» восторгом.

— Danke. Он… есть очень красивый, — ответила она, забавно смешивая немецкий и русский, и тут же спрятала подарок в сумочку.

Она посмотрела на меня с такой теплотой, что Игорь, заметивший это краем глаза, едва не подавился воздухом. Он дернулся было, чтобы вставить свое веское слово, но я осадил его таким взглядом, что комсорг моментально прикусил язык.

В этот момент Светлана Андреевна закончила официальную часть и поднялась, предлагая гостям пройти в малый зал на «товарищеское чаепитие».

— Алексей, — обратилась она ко мне, и в её голосе слышалось явное покровительство. — Помоги Хельге сориентироваться, поухаживай за ней. А ты, Игорь, следуй за товарищами из делегации — покажи, где они могут оставить свои чемоданы и верхнюю одежду.

Игорёк позеленел от обиды. Его, «целого комсорга», отправили работать носильщиком, в то время как его зама официально назначили кавалером для дочки самого главы делегации.

Когда мы вышли в длинный, устланный ковровой дорожкой коридор, Хельга чуть замедлила шаг, позволяя основной группе уйти вперёд. Официальный гул голосов стал тише, и в этой паузе она вдруг посмотрела на меня без тени той чинности, что была в зале. Официальная процессия во главе с Майером и Никоновой скрылась за поворотом коридора, и мы остались одни — не считая Игоря, который, навьюченный чемоданами и сумками, плёлся где-то в начале коридора, злобно ворча себе что-то под нос.

— Хельга, — вполголоса начал я, решив окончательно сломать лед, — скажи честно, ты ведь не только ради докладов о дружбе народов сюда приехала? Какую музыку вы слушаете у себя в Берлине? Только не говори, что одни марши, — пошутил я, бросив красноречивый взгляд на медленно подтягивающегося к нам комсорга.

Она весело блеснула глазами и заговорщицки понизила голос, переходя на довольно беглый английский — видимо, чтобы Игорёк, даже если и услышит что-то, ровным счетом ничего не понял:

— Oh, please! У нас в Берлине сейчас все сходят с ума от современных ритмов. Я обожаю Deep Purple и Led Zeppelin. А папа наивно полагает, что в моих наушниках играют песни немецких пионеров, — она озорно улыбнулась и доверительно взяла меня под руку, уводя подальше от пыхтящего за спиной комсорга.

— Значит, хард-рок? — я понимающе кивнул. — Рискованно для дочери такого важного человека. — я понимающе кивнул, слегка сжав её ладонь, лежащую на моём локте.

Хельга лишь кокетливо вскинула подбородок:

— В Берлине говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. К тому же папа слишком занят мировой революцией, чтобы обращать внимание ещё и на мои пластинки. А ты, Алексей? Не боишься обсуждать такие «буржуазные» темы прямо в коридорах власти?

— Я предпочитаю называть это обменом культурным опытом между дружественными народами, — парировал я с полуулыбкой.

В этот момент нас почти настиг Игорь. Его лицо, побагровевшее от натуги и злости, напоминало перезрелый помидор. Чемоданы и сумки в его руках ходили ходуном.

— Гаранин! — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Хватит тут лясы точить! Светлана Андреевна уже за стол садится, а вы всё плетётесь…

Он не успел договорить, как его перебила Хельга. Она с любопытством взглянула на багрового комсорга и уже на ломаном русском, и с забавным акцентом, спросила:

— Простите, а что это значит — «точить лясы»? Это какой-то ваш… промышленный термин?

Игорь поперхнулся на полуслове и замер с открытым ртом, не зная, как объяснить русскую идиому иностранке. Я же, не удержавшись, тихо рассмеялся, глядя на его растерянность.

— Почти, Хельга, — улыбнулся я, галантно подталкивая её к дверям зала и пресекая любые попытки Игоря вклиниться в наш разговор. — Это наш старинный русский способ обработки информации: когда очень много слов, а дела мало. А наш комсорг просто очень переживает, что пока мы тут стоим, чай остынет.

Хельга весело рассмеялась, оценив иронию, а Игорь только обиженно засопел, пытаясь поудобнее перехватить чемоданы.

Мы вошли в малый зал, где уже царила атмосфера так называемого «социалистического гостеприимства»: накрахмаленные белые скатерти, тяжёлые фарфоровые чашки и вазочки с дефицитными конфетами «Мишка на севере». Светлана Андреевна, занявшая место во главе стола рядом с Майером‑старшим, прищурилась и окинула нас взглядом — как мне показалось, не слишком доброжелательным.

— Ну наконец‑то, — произнесла она мягко, но с ощутимой прохладой в голосе. — Алексей, Хельга, присаживайтесь. Мы как раз начали обсуждать завтрашний график. Запланирована большая обзорная экскурсия на автобусе по Москве, а после — торжественный вечер в горкоме.

Я учтиво отодвинул стул для Хельги — по правую руку от себя, — демонстративно не замечая Игоря, который всё ещё возился у вешалки с багажом. Майер‑старший посмотрел на нас поверх очков и довольно хмыкнул: похоже, его вполне устраивало, что дочь быстро нашла общий язык с советским сверстником.

Я поймал на себе её взгляд — короткий, словно укол иголкой. Никонова была профессионалом до мозга костей, настоящей дочерью номенклатуры: лицо её оставалось безупречно вежливым, но я‑то заметил, как сузились её глаза, когда Хельга, присаживаясь рядом, ненароком коснулась моего плеча.

«Опаньки, — пронеслось у меня в голове. — Кажется, я ступил на тонкий лёд».

Взгляд Светланы Андреевны выражал не просто недовольство начальника из‑за нарушения протокола. В нём читалась чистая, концентрированная женская ревность, умело задрапированная под комсомольскую строгость. Для неё я был не просто «удачной находкой» или перспективным парнем из рабочей среды. Я был её личным открытием, её «проектом» — тем, на кого она уже успела положить глаз тогда, в закрытом кабинете, когда невольно задержала руку на моём бицепсе.

И тут вдруг появляется эта «фирменная» немка — молодая, шикарно одетая, с живым блеском в глазах — и без всяких согласований с «инстанциями» забирает всё моё внимание. Непорядок. Для Никоновой это стало настоящим вызовом. Она привыкла, что в этом районе всё, имеющее хоть какую-то ценность, принадлежит только ей — пусть даже негласно. А тут какая-то девчонка, пусть и дочь самого Майера, ведёт себя так, будто я — её персональный сопровождающий.

«Ситуация складывается скверная, — подумал я, размешивая сахар и наблюдая, как по поверхности чая расходятся круги. — Если Светлана решит, что я слишком увлёкся иностранной гостьей, она может вмиг прикрыть мой „карт-бланш“. Ей точно не нужен исполнитель, способный сорваться с крючка ради симпатичной фрау».

С другой стороны, Майер-старший довольно улыбался. Для него наше общение было живым залогом «укрепления дружбы между народами». И Никонова это прекрасно понимала. Она оказалась в ловушке: с одной стороны, ей было необходимо, чтобы немецкие гости остались довольны, но видеть, как я непринужденно обхаживаю Хельгу, ей было откровенно неприятно.

Немного поразмыслив, я всё же решил идти ва-банк. В конце концов, ревность — это тоже некая форма привязанности, и если Светлана Андреевна сейчас «закипит», значит, я зацепил её гораздо сильнее, чем даже предполагал.

Никонова сидела, натянутая как струна. Внешне — идеальный функционер: вежливо кивала Майеру, подкладывала ему лимон, но я кожей чувствовал исходящий от неё ледяной холод. Каждый раз, когда Хельга заливисто смеялась над моей очередной шуткой, пальцы Светланы Андреевны чуть сильнее сжимали фарфоровую ручку чашки. Она злилась на себя за эту минутную слабость, за то, что какой-то школьник заставил её, без пяти минут хозяйку района, чувствовать себя брошенной женщиной. В её голове наверняка уже зрел план, как отомстить мне за это унижение, но статус принимающей стороны сейчас связывал ей руки.