«Злись, Светлана, злись, — цинично рассуждал я, пододвигая Хельге вазочку с конфетами. — Чем сильнее ты сейчас ревнуешь, тем охотнее будешь закрывать глаза на мои будущие грешки. Хельга для меня — лишь яркая обёртка, способ показать Никоновой, что я парень непростой и общаться мы с ней будем только на равных».
«Самое главное сейчас — не перегнуть палку, — мелькнула осторожная мысль. — Ведь женская обида даже в это время — штука страшная, а в партийных кругах она вообще может стоить карьеры. Надо будет потом, после чаепития, шепнуть ей что-то такое, — решил я, — что вернёт ей чувство собственного превосходства. Но пока… пока пусть помучается».
Я намеренно наклонился к Хельге чуть ближе, чем позволяли приличия, и тихо зашептал ей что‑то на ухо. Хельга кокетливо ударила меня ладонью по плечу и звонко расхохоталась.
В этот миг в малом зале раздался отчётливый звон: Светлана Андреевна всё-таки слишком сильно сдавила чашку, и та с лязгом выскочила из её пальцев, опрокинувшись на белоснежную скатерть. Тёмное пятно чая начало стремительно расползаться по крахмальному полотну.
Светлана Андреевна вспыхнула. Густой румянец залил её лицо, шею и скрылся под воротничком дорогой сорочки. На мгновение она потеряла свою каменную уверенность, превратившись в обычную растерянную женщину, совершившую досадную оплошность на глазах у всех.
— Простите… Какая неловкость, — выдавила она, судорожно пытаясь спасти положение.
Игорь, словно ждавший этого момента всю жизнь, подскочил к ней первым.
— Светлана Андреевна, не беспокойтесь, сейчас всё исправим! — засуетился он, размахивая крахмальной салфеткой.
Тут же, как из-под земли, выросла та самая её «деловая» помощница в очках. Она действовала профессионально: парой точных движений промокнула скатерть и заменила испорченную посуду. Через минуту чаепитие продолжалось так, будто никакого «инцидента» и не произошло.
Минут через десять очкастая помощница снова возникла за спиной Никоновой и что-то быстро зашептала ей на ухо.
Светлана кивнула и обратилась к гостям:
— Товарищи, мне сообщили, что транспорт подан. К райкому прибыл новенький «Икарус», он отвезёт вас в гостиницу.
Переводчик — невзрачный мужчина в сером костюме, за всё время не проронивший ни одного лишнего слова, — принялся быстро дублировать её слова на немецком. Я догадывался, что этот товарищ, скорее всего, представляет «контору глубокого бурения». Весь приём он просидел с каменным лицом, но уши держал топориком, бдительно контролируя темы бесед с представителями братской, но всё же заграничной страны. Он то и дело пытался вникнуть в наш с Хельгой диалог, вылавливая из моего английского хоть какие-то знакомые слова. Однако, судя по его хмурому и слегка растерянному виду, английский явно не был его коньком. Для «соцлагеря» немецкий был привычнее, а мои лингвистические выкрутасы так и остались для него белым шумом.
Хельга, тоже заметив его тщетные потуги, ещё раз заливисто рассмеялась, глядя мне прямо в глаза. Она прекрасно понимала, что мы затеяли опасную игру, а потому внешних приличий мы старались не нарушать. А смех? Мало ли что я ей там рассказываю? Может, просто травлю на английском анекдоты про Василия Ивановича и Петьку, а этот «товарищ» не смыслит в языке Шекспира ни бельмеса.
— Ну что же, — Майер-старший поднялся, церемонно поправляя пиджак. — Благодарим вас за тёплый приём, — произнёс он торжественно на ломаном русском, давая передохнуть переводчику. — Нам пора.
Он коротко добавил что-то по-немецки, и делегация зашевелилась, потянувшись к выходу: автобус до гостиницы уже ждал у входа в райком.
Выходя из зала, Никонова окончательно взяла себя в руки после инцидента с чашкой. Она чеканила шаг по паркету и на ходу, словно опытный дирижёр, раздавала указания:
— Игорь, помоги немецким товарищам с багажом! Проследи, чтобы ничего не оставили в приёмной, — скомандовала она, и комсорг, преданно кивнув, тут же бросился к чемоданам.
— Людмила, — обратилась она к своей помощнице, — распорядись, чтобы немедленно убрали со столов. Посуду — на мойку, оставшиеся угощения — в буфет. Порядок должен быть образцовый. Лично проверю.
— Хорошо, Светлана Андреевна, — робко ответила девушка, не смея перечить руководителю, и быстро исчезла — по всей видимости, отправилась за подмогой к работникам буфета.
Сия чаша не миновала и меня. Когда мы с Хельгой показались у выхода на лестницу, Светлана Андреевна на секунду замедлила шаг. Она обернулась и посмотрела на меня, чуть прищурив глаза. В этом взгляде уже не было официальной скуки — там плескалось что-то острое, обещающее не самый простой разговор.
— Алексей, — строгим голосом произнесла она, — после того как проводим делегацию, я жду тебя у себя в кабинете. Нам нужно очень серьёзно поговорить.
Я лишь молча кивнул, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. «Ну всё, — подумал я, — доигрался. Кажется, сегодня меня ждёт выволочка с пристрастием».
У входа в райком урчал мотором новенький «Икарус» — его сине-белый борт блестел под дождём, словно заморское чудо. Хельга, ступив на подножку, вдруг обернулась и помахала мне рукой, а Майер-старший учтиво кивнул на прощание. Переводчик в сером зыркнул на меня исподлобья и скрылся в салоне автобуса, отряхивая свой костюм от дождя. Двери с шипением закрылись, и автобус плавно тронулся.
Я стоял на крыльце, глядя вслед уезжающим немцам, и кожей чувствовал, как мою спину буквально прожигает взгляд Светланы Андреевны.
Обернувшись на этот взгляд, я увидел лишь её спину — она снова заходила в здание райкома. Выждав ровно три минуты — достаточно, чтобы не выглядеть суетливым мальчишкой, но и не заставлять Никонову ждать слишком долго, — я поднялся на второй этаж, миновал пустую приёмную (помощницы, видимо, всё ещё убирали зал после чаепития) и дважды коротко постучал в массивную дверь.
— Входите! — донёсся из-за двери резкий голос Светланы Андреевны. В кабинете было душно от густого аромата духов и табачного дыма. Никонова стояла у открытой форточки с тонкой сигаретой в руке — верный признак крайнего раздражения. В советских учреждениях женщинам-руководителям курить при подчинённых было не по чину, но сейчас она, видимо, плевать хотела на все приличия. Она медленно повернулась, окутанная сизым облаком, и окинула меня взглядом с головы до ног, словно видела впервые.
— Ну что, Алексей… — она сделала акцент на имени, выдохнув дым в потолок. — Нагулялся? Понравилась тебе гдэровская фройляйн? — с явным сарказмом спросила она, стряхивая пепел прямо в горшок с пыльным фикусом.
Я прикрыл дверь и остался стоять у порога, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.
— Как же так, Алексей? — голос ее дрогнул от сдерживаемого гнева. — Я поверила в твою порядочность, в твою комсомольскую сознательность, а ты что устроил на приёме?
— Светлана Андреевна, если вы по поводу Хельги… — начал я оправдываться, но она резко меня перебила.
— По поводу Хельги⁈ — словно фурия она сделала шаг ко мне, и её глаза полыхнули испепеляющим огнём. — Ты даже не понимаешь, что натворил! Этот переводчик из «конторы» уже через полчаса будет строчить отчёт о том, что какой-то комсомолец шептался на английском с дочерью главы делегации. Ты понимаешь, что я теперь под ударом из-за твоих… «шашней»?
Она подошла вплотную, и я снова почувствовал густой аромат «Climat», смешанный с едким запахом дорогого табака.
— А может, тебе просто захотелось выделиться? Почувствовать себя этаким «заграничным» мальчиком на фоне нашего Игоря? — она почти прошипела это мне в лицо. — Решил, раз я дала тебе карт-бланш, то тебе теперь всё дозволено? Что можешь безнаказанно подставлять меня перед иностранцами?
И вдруг она наотмашь влепила мне пощёчину. Удар вышел хлёстким и неловким: она задела кольцом мою губу, и та мгновенно лопнула. Я почувствовал солоноватый вкус, и через секунду тяжелые алые капли закапали на мою ослепительно белую сорочку.
Я впервые увидел настоящую панику в глазах этой железной леди. Светлана замерла, её рука, только что совершившая шлепок по моей физиономии, мелко дрожала. Она сама была до смерти напугана своей выходкой — в советской иерархии рукоприкладство было за гранью, это был «волчий билет» и позор для будущей карьеры, если инцидент выплывет наружу.
