— Валя, приди в себя и закрой рот, — негромко процедил я, глядя ей прямо в зарёванные глаза. — Ты что тут устраиваешь на глазах у всей школы? Хочешь следом за ним пойти и комсомольский билет на стол положить?

Девчонка от моего напора мгновенно осеклась и испуганно икнула, уставившись на меня как на следователя с Лубянки.

— Я… я только из горкома, там сказали, что отец Игоря вчера вечером инфаркт схватил… — едва слышно прошептала она, шмыгая носом. — Говорят, Игоря ночью служебная машина конторы забрала. Лёш, за что его? Что произошло?

Я цинично усмехнулся. Значит, по инстанциям новость уже пошла, и папаша Соколова оперативно слёг в больницу, судорожно пытаясь спасти остатки карьеры.

— Меньше знаешь — крепче спишь, Валентина, — строго отрезал я, поправляя сумку на плече. — Твой Соколов совершил грубую политическую ошибку, порочащую честь советского комсомольца перед лицом иностранной делегации. Вопрос по нему в райкоме закрыт окончательно. В пятницу на общем собрании его снимут с должности. И если ты не хочешь вылететь вслед за ним как соучастница — иди умойся и марш в класс. Поняла меня?

Валька испуганно закивала, окончательно раздавленная масштабом ЧП. Она и подумать не могла, что их всесильный лидер стёрт в порошок, а я разговариваю с ней языком партийного функционера.

— Всё, свободна, товарищ Валентина, — бросил я напоследок. — Иди приводи себя в порядок.

Она развернулась и, сутулясь, быстро побрела в сторону гардероба. Я посмотрел на опешившего Мишку Смирнова, который всё это время стоял с круглыми глазами, впитывая каждое моё слово. На его лице читался священный трепет перед моей информированностью и жёсткостью.

— Ну что, Смирнов, — подмигнул я приятелю, тронув языком заживающую губу. — Пошли на уроки. До двух часов дня нам нужно выглядеть как самые обычные, примерные школьники. Чистка началась.

Время на уроках тянулось томительно долго, но я заставил себя включить образцового советского школьника. На физике и литературе я сидел с прямой спиной, прилежно листал учебники и без запинки отвечал с места, демонстрируя свои знания. Учителя удивлённо поглядывали на меня, не узнавая вчерашнего оболтуса.

Новость об аресте Соколова накрыла школу, как цунами, и коридоры буквально гудели. Даже на уроках многие шептались, а уж на перемене школьники собирались кучками, но испуганно замолкали при виде паникующего директора. Версий, кстати, ходило множество: от банальной драки до политического заговора. Соколовский актив ходил бледный, шарахаясь ото всех, а я внутренне ухмылялся, глядя на их панику.

Как только прозвенел звонок на большую перемену, я выскользнул из класса. Мне нужно было лично убедиться, что идеологический сектор не подведёт перед приездом комиссии. В каморке за актовым залом вовсю кипела работа. Я тихо приоткрыл дверь и удовлетворённо обнаружил такую картину.

Ленка Лосева, как заправский руководитель, стояла посреди комнаты, скрестив руки. На полу были расстелены рулоны ватмана, над которыми с кистями в руках сосредоточенно ползали близняшки из десятого «А». Воздух внутри комнаты был пропитан запахом свежей гуаши и клея.

— Быстрее, девочки, буквы выводите чётче, — командовала она, но, заметив меня, тут же обернулась. — А, Лёшка, это ты. Заходи.

— Как успехи? — негромко спросил я, закрывая за собой дверь и проходя вглубь комнаты. — Всё готово к двум часам?

— Почти, — уверенно отрапортовала Лосева, кивая на транспаранты. — Главный лозунг «Слава Великому Октябрю!» уже подсыхает, плакаты с комсомольской символикой готовы. Девчонки — просто золото, работают как стахановцы. Успеваем весь зал оформить до приезда Никоновой.

— Слышал кстати, какие по школе слухи про Игоря ходят?.. — начала было она.

— Забудь про Соколова, Лен, — отрезал я, бросив быстрый взгляд на исполнительных близняшек, которые даже ухом не повели, продолжая усердно выводить красные буквы. — Наша главная задача — выдать идеальную картинку для райкома. Вы молодцы. Вижу, справляетесь на отлично. Продолжайте в том же духе.

Я одобрительно подмигнул Лосевой и покинул каморку. Её сектор работал как часы, паника обошла девчонок стороной благодаря жёсткой руке Ленки. А вот до двух часов дня оставался всего один урок, и все фигуры на моей шахматной доске стояли на своих местах.

Я решил, что сейчас надо играть на опережение. Оставлять директора наедине с его паникой было нельзя — ещё, чего доброго, начнёт пороть горячку и сорвёт наш номенклатурный бенефис. Возле его кабинета я перехватил Николая Степановича. Директор выглядел немного помятым, галстук съехал чуть в сторону, а в глазах читался явный страх за своё тёплое кресло: слухи о судьбе комсорга, видимо, докатились и до его кабинета. А тут ещё комиссия из райкома.

— Николай Степанович, добрый день, — спокойным голосом произнёс я, делая шаг ему навстречу и буквально заставляя того остановиться. — Не волнуйтесь вы так, всё под контролем. Актовый зал полностью готов, лозунги и транспаранты на местах. Комиссия из райкома во главе со вторым секретарём Никоновой прибудет через час, ровно в четырнадцать ноль-ноль.

Директор моргнул, ошарашенно уставился на моё абсолютно спокойное лицо. Он явно не ожидал от обычного девятиклассника такой железобетонной уверенности и хватки.

— Гаранин?.. — пролепетал он, понижая голос. — А где Соколов? Тут такое говорят… Из горкома звонили, у него отец…

— Николай Степанович, — аккуратно перебил его я, на корню пресекая ненужные расспросы. — Сейчас не время для обсуждения кадровых перестановок. Райком, насколько я знаю, в курсе всей ситуации, и, кстати, Светлана Андреевна лично курирует этот вопрос. Сейчас главная задача — выдать стопроцентный результат на генеральной репетиции. Не мешайте, пожалуйста, ребятам. Мы всё сделаем по высшему разряду. Встречайте спокойно комиссию у входа, а я пока проверю последние приготовления в актовом зале.

Директор сглотнул, согласно закивал и, кажется, даже испытал некое облегчение от того, что кто-то взял на себя всю ответственность. Он поправил галстук и уверенно побрёл к вестибюлю — путаться под ногами со своей паникой он больше не собирался.

Я развернулся и быстрым шагом направился в актовый зал. Зоя времени даром не теряла. Пока я заговаривал зубы руководству, она устроила за кулисами настоящий смотр сил. Мартынюк не просто контролировала готовность сцены — она жёстко строила артистов: проверяла внешний вид участников, заставляла хористок поправлять белые воротнички, а пацанов из ВИА — заправлять рубашки и надеть комсомольские значки.

— Всё должно выглядеть безупречно! — строго говорила она голосом, не терпящим возражений.

«Моя девочка», — подумал я и даже где-то внутри немного улыбнулся.

А в два часа дня двери актового зала распахнулись. На пороге появилась Светлана Андреевна Никонова со своей свитой.

За спиной второго секретаря райкома стояли четверо функционеров. Двоих из них я уже знал — это были те самые девушки-помощницы Никоновой. Третьим оказался детина под два метра ростом, с физиономией потомственного рабочего — прямо-таки готовый типаж для кино на роль передового труженика или бригадира крупного завода. Он с высоты своего гигантского роста окинул помещение, хмуря брови и нагоняя панику на школьников одним своим видом. Впрочем, антураж антуражем, а вот имел ли этот товарищ какое-то отношение к рабочим — это ещё бабушка надвое сказала.

Четвёртой в этой компании была женщина лет около тридцати — худенькая, маленькая, в огромных роговых очках, отчего казалась сущим ребёнком на фоне своего спутника. Она держала на согнутой в локте руке серенький плащ, а другой постоянно поправляла сползающую с тонкого носа оправу. Всем своим видом она напоминала мышь — маленькую серую мышку. Про себя я тут же окрестил эту парочку: Мышь и Дылда.

Когда райкомовские зашли в зал, Инна Петровна мгновенно выпрямилась, её девчонки из хора испуганно затихли, а Мишка, сжимая в руке микрофон, судорожно сглотнул. Воцарилась звенящая, чисто номенклатурная тишина. Я стоял чуть в стороне, отдавая последние распоряжения своей правой руке и сохраняя абсолютное спокойствие — в отличие от Зои, которая ещё крепче прижала к груди тетрадь со сценарием. Мы переглянулись. Время пришло. Никонова коротко кивнула нам, давая знак начинать, и аппаратчики с важным видом расселись в креслах первого ряда прямо возле сцены.