— Лёха! Да ты… ты видел⁈ — кричал он, захлебываясь от восторга. — Бах — и мимо! А потом ты его — ррраз! Подсечка — чистая классика! Он же как мешок с картошкой рухнул! Девяносто килограммов живого веса — и об асфальт! Лёх, это же… это же прямо каратэ, честное слово!

— Да тише ты, чего разорался-то? Люди смотрят, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри постепенно остывает боевой азарт.

— Да пускай все знают! — Мишка не унимался, его глаза радостно сияли за стёклами очков. — Этот амбал теперь неделю в школу не покажется, со стыда сгорит. Его, понимаешь ли, девятиклассник отмутузил, как Тузик грелку!

Ленка молча улыбнулась, глядя на наши препирательства.

Мы дошли до угла, где старые липы бросали на тротуар густую сетчатую тень. Здесь наши пути расходились: Ленке нужно было ещё забежать в «Хлебный», а нам с Мишкой — топать по домам. Она остановилась, забрала свою сумку, которую Мишка с явным сожалением ей вернул, и вдруг посмотрела на нас совсем иначе — без привычной девчоночьей строгости.

— Слушайте, мальчики… — Она замялась, прикусив губу. — В следующую субботу в Доме культуры танцы будут. Приезжает какой-то вокально-инструментальный ансамбль, говорят, лабают отменно. Может, сходим?

Мишка рядом едва не задохнулся от неожиданности. В семидесятом году приглашение на танцы от красивой девушки было равносильно награждению орденом перед строем.

— На танцы? — я спокойно встретил её взгляд. — В котором часу начало?

— В семь, — ответила Лосева.

— Почему бы и нет. Зайдём за тобой в половине седьмого? — согласно пожал плечами я.

— Зайдите, только чур не забудьте про меня, — попросила она и быстро кивнула, а на её щеках проступил лёгкий румянец. — Только, пожалуйста, не опаздывайте, а то в фойе места на всех, как обычно, не хватит. Ну, всё. До завтра!

Она легко развернулась и зашагала прочь — каблучки звонко застучали по асфальту. Мы с Мишкой так и застыли на углу, глядя ей вслед.

Ужин в семейном кругу ничем не отличался от таких же вечеров на кухне, когда мы собирались всей семьёй. В воздухе витал аромат свежего хлеба и маминых голубцов. Лампочка на потолке висела над столом, отбрасывая мягкий свет на газету «Труд», которую лениво перелистывал отец.

— Ну что, Алексей, — прогудел батя, отодвигая пустую тарелку и придвигая к себе стакан чая в подстаканнике. — Мать говорит, ты сегодня пятёрки по физкультуре и физике заработал. Неси дневник, я хоть сам полюбуюсь?

Я молча кивнул, притащил дневник и снова сосредоточенно принялся орудовать вилкой, отделяя в голубцах капусту от мяса. «Никогда, кстати, так раньше не делал. Тут, видимо, сознание моего реципиента немного глючит», — подумал я.

— Молоток, — отец одобрительно хмыкнул, и в его взгляде я заметил родительскую гордость за своё чадо. — Физкультура — дело хорошее, — буркнул он себе под нос и захлопнул дневник.

Мама, подливая Иришке киселя, внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Лёшка, мне тётя Клава с третьего подъезда рассказала по секрету, что видела тебя с Леночкой в Парке Горького и что вы обнимались.

— Мам, да ничего такого не было. Да и Мишка был с нами, он может подтвердить.

А сам подумал: вот же времена — новости как быстро разлетаются, и интернета никакого не надо. Вообще мне сейчас сильно не хватало благ цивилизации, таких как смартфон, игровая приставка, ну и, понятное дело, интернет. Как бы сейчас моя жизнь упростилась! Да и развлечения, которыми можно было заниматься на том же телефоне, ни в какой мере не могли сравниться с обыденностью современного СССР.

Бабушка тут же отложила вязание и прищурилась, навострив уши. Ну а как же? Её маленький Лёшенька — ребёнок ещё совсем, а тут какие-то девчонки смеют неровно дышать в сторону внука! Хотя я-то уже считал себя взрослым, да и день рождения мой — если, конечно, я правильно дату запомнил — должен быть ровно через неделю. Впрочем, домашние помалкивают, а это верный признак того, что готовится какой-то сюрприз.

— Лосева, говоришь? — уточнила бабуля. — Ленка-то девка видная, справная. Ишь, и впрямь наш Алексей заматерел — теперь девчата за ним табуном ухлёстывают, прохода не дают.

Я почувствовал, как уши предательски краснеют.

— Да никто за мной не бегает, бабуль, — покачал я головой. — Просто танцы будут в следующую субботу, договорились сходить. В ДК ансамбль приезжает.

На кухне на мгновение повисла тишина. Иришка перестала болтать ногами под столом, а отец даже отложил газету.

— На танцы, значит? — Он серьёзно посмотрел на мой поношенный школьный пиджак. — Дело молодое. Только вот негоже в таком виде на танцы идти. Поля, там у меня в шкафу рубашка чехословацкая лежит, белая. Я её только на партсобрания надевал. Достань-ка, пусть сын примерит. На танцах надо при параде быть.

Быстро натянув на себя отцовский приталенный батник, я предстал перед судом наших женщин. Мама с бабушкой, обменявшись взглядами, пришли к единогласному мнению: до отцовской рубахи я пока не дорос — в плечах она висела мешком, да и в росте еще надо было прибавить.

Впрочем, мне это было до лампочки. Вернув обнову маме, я ушёл в свою комнату.

«Информации много не бывает», — почему-то именно эта фраза крутилась в голове. Я вытащил из письменного стола учебник истории за девятый класс и принялся его штудировать, стараясь на лету заглатывать даты и события. Однако на третьем параграфе я уже крепко спал, уткнувшись носом в страницы учебника.

Утро пятницы ворвалось в комнату вместе с резким звонком будильника и полоской яркого солнца на стареньких обоях. Я разлепил глаза, чувствуя себя на удивление бодрым, будто и не засыпал лицом в учебнике. На щеке остался характерный след от переплёта, а во рту — суховатый привкус типографской краски. Я захлопнул книгу и замер. В голове было непривычно ясно. Обычно в той моей прошлой жизни даты, фамилии и события выветривались из моей памяти быстрее, чем запах маминых блинов из кухни, но сейчас всё было иначе.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Пятый параграф. Третий абзац сверху. «В начале шестидесятых годов…» — слова сами всплывали перед внутренним взором, чёткие, как шрифт в передовице «Правды». Я помнил всё: от съездов партии до объёмов выплавки чугуна в тоннах. Каждая цифра, каждое примечание мелким шрифтом на полях отпечатались в мозгу, словно на фотоплёнке.

— Ого… — прошептал я, потирая затылок. — Это что-то новенькое.

Это уже не было просто «хорошим запоминанием». Моя память превратилась в нечто похожее на компьютер, где всё лежало строго и по полочкам. Я пролистал ещё пару страниц, которые вчера только мельком проглядел перед сном. Хватило одного взгляда, чтобы текст буквально «впечатался» в сознание.

Если так пойдёт и дальше, то к концу четверти я буду знать школьную программу получше, чем любой из отличников в нашей школе. С такой суперпамятью и моим новым тренированным телом этот мир семидесятых переставал мне казаться таким угрюмым. Теперь он походил на настоящую игровую площадку, где нужно было выбрать путь, куда двигаться дальше, и не наделать ошибок. До развала Союза ещё добрых двадцать лет, и надо было как следует подготовиться, чтобы не прозябать, как тогда миллионы граждан, в нищете.

Я вскочил с кровати, ощущая во всём теле такую упругую лёгкость, словно за ночь меня заново собрали на авиационном заводе. Часы показывали начало седьмого. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков да чьим-то мирным посапыванием за дверью.

В ванной я плеснул в лицо ледяной водой. Она обожгла кожу, окончательно разгоняя остатки сна. Сквозь капли воды из зеркала на меня глядел совсем не тот Лёха Гаранин, которого привыкли считать тихоней и заучкой. Взгляд стал острым, цепким, как у молодого волка, да и само лицо будто заматерело. Я машинально взял с полочки обмылок хозяйственного мыла, и он едва не выскользнул: пальцы сжались с такой силой, что на буром бруске остались глубокие вмятины.