Добравшись до нашего дома, я остановился. Ленка, всё ещё сияя от пережитого вечера, вдруг резко подалась вперёд. Видимо, близость Тани, которая стояла рядом, придала ей смелости. Она неловко чмокнула меня в губы, но от волнения промахнулась, задев только уголок рта, и тут же, густо покраснев, юркнула в подъезд, не оглядываясь.

Мишка устало пожал мне руку, коротко кивнул Татьяне — дескать, «счастливо оставаться» — и тоже поплёлся домой.

Мы остались вдвоём. Сентябрьская ночь окутала нас тишиной, нарушаемой только далёким лаем собак в частном секторе да приглушённым рокотом из парка. Таня подошла ближе, и в свете тусклого фонаря её глаза блеснули торжеством. Она прекрасно видела Ленкин промах и теперь чувствовала себя полноправной хозяйкой положения.

— Ну что, мой рыцарь, — усмехнулась она, бесцеремонно беря меня под руку. — Избавился от опеки? Пошли, а то я на своих «копытах» уже мозоли набила, пока твоего прощания с детским садом дожидалась.

Мы свернули в тень липовой аллеи, направляясь к её дому. Таня остановилась и прижалась ко мне плотнее, чем на медляке. Моя рука сама собой легла ей на талию, и на этот раз я не стал скромничать — ладонь уверенно скользнула ниже, под прохладный кримплен платья. Коровкина только ойкнула и впилась в мои губы. Минут десять мы не могли оторваться друг от друга, пока не услышали рядом в темноте голос какого-то мужика, который шёл в нашу сторону и звал свою собаку домой.

До Танькиного подъезда мы добрались спустя пять минут. И тут, когда я начал понимать, что сегодня мне не обломится, девушка как-то робко сказала:

— Лёш, не хочешь зайти в гости? Мать сегодня в ночную ушла, — добавила она, и в её глазах я прочитал снова тот взгляд, готовый на разные безумства.

Квартира Татьяны — типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где каждый предмет мебели был пределом мечтаний советской семьи. Здесь не было лишнего нагромождения вещей, всё стояло по линеечке. Танька, включив свет в прихожей, сбросила свои каблуки и, оставшись в одних чулках, схватила меня за руку и увлекла за собой.

Под ногами в узком коридоре пружинила тёмно-красная ковровая дорожка с чёрным геометрическим узором. На стене — вешалка-рогатина из тёмного дерева с одиноко висящим плащом, а под зеркалом — небольшая тумбочка, на которой замер флакон лака «Прелесть» и лежала расческа.

Мы прошли в зал. Здесь высилась «Хельга» — массивный полированный шкаф во всю стену. За стеклом тускло поблескивал «парадный» сервиз из ГДР и хрустальные салатницы, которые доставали только на Новый год; рядом теснились дефицитные томики Дюма и Дрюона.

— Лёш, подожди… — прошептала она, высвобождаясь из моих объятий.

Она подошла к новенькой радиоле «Ригонда». Сухо щёлкнул тумблер, и шкала загорелась тёплым изумрудным светом. Спустя мгновение из динамика полился звонкий голос Мирей Матье — «Pardonne-moi ce caprice d’enfant». Песня словно по заказу звучала в эфире.

Таня включила торшер, и в его приглушённом оранжевом свете под французский шансон начала неспешно расстёгивать молнию на боку своего клетчатого платья. Ткань с тихим шелестом опала к её ногам, открыв тонкую шёлковую комбинацию, которая в полумраке казалась почти прозрачной.

Я шагнул к ней. Всё остальное разом отошло на второй план. Сейчас существовала только эта комната, залитая оранжевым светом торшера, тихий голос Мирей Матье из радиолы и Танька, которая смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всей Вселенной.

Моя рука скользнула по её плечу, нежно сбрасывая тонкую лямку комбинации. Мы повалились на мягкий диван, застеленный тяжёлым гобеленовым покрывалом, и утонули в объятиях друг друга.

Спустя два часа в комнате воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после бури. В открытую форточку тянуло ночной прохладой и тонким запахом прибитой пыли. Танька, прикрывшись краем простыни, полулежала на подушках и курила, задумчиво пуская тонкие струйки дыма в потолок. Огонёк сигареты в полумраке вспыхивал ярко, подсвечивая её лицо и растрёпанные волосы.

— А ты меня удивил, Лёшка… — негромко произнесла она, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под леденцов «Монпансье». — Кто бы мог подумать: вроде обычный парень, каких полно в каждом дворе, а такое ощущение, будто побывала в объятиях опытного кавалера. Когда ты успел такому научился?

Я лежал рядом, закинув руки за голову, и слушал, как в коридоре мерно тикают старые настенные часы. Тело налилось приятной свинцовой усталостью, а мысли текли лениво, как патока.

— Да так, Тань, — ответил я неопределённо, наблюдая, как зелёный глаз радиолы «Ригонда» подмигивает нам из угла, наполняя комнату приглушённой мелодией.

Девчонка не производила впечатления опытной в подобных делах, хотя старалась изо всех сил и без лишних слов выполняла мои просьбы.

— Твоя мать, кстати, знает, что ты куришь? — попытался я сменить тему разговора.

— Не а, — с усмешкой ответила она и, затушив окурок, неожиданно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в плечо.

— Послушай, Лёш… А завтра? Ты со мной останешься или снова под крылышко к этой Лосевой сбежишь? — в её голосе уже не слышалось прежней бравады, только робкая девичья надежда.

Я осознавал, что эта ночь всё перевернула в её жизни. Теперь нельзя было делать вид, будто ничего не случилось. Впереди меня ждала товарная станция с мешками муки и ящиками сгущёнки, но прежде нужно было решить куда более сложную задачу: как не стать подлецом в глазах сразу двух девчонок. А ведь скоро должна приехать Маша Капустина… Узел затягивался всё туже.

Я притянул Таню поближе, чувствуя, как она в мыслях уже строит планы на нашу дальнейшую жизнь чуть ли не до самой свадьбы. Сейчас нужно было рубить сплеча, пока она окончательно не нафантазировала лишнего.

— Тань, послушай только, без обид, — начал я, глядя в потолок, где медленно таял табачный дым. — Ты девка мировая, и вечер сегодня был прекрасен, честно. Но с понедельника мне вообще не до гуляний будет. И не до девчонок, если на то пошло.

Девушка замерла, перестав водить пальцем по моей груди. Огонёк сигареты снова вспыхнул в её руках.

— Это ещё почему? — в голосе Таньки прорезались колючие нотки. — Опять Лосева?

— Да при чём тут Лосева, — досадливо поморщился я. — Работа у меня появилась. На товарную станцию иду, грузчиком. Одна знакомая со стадиона подсобила, дядька её берёт мешки ворочать. Там в пять вечера разнарядка, а когда закончим — хрен знает. Домой буду приползать без задних ног, только бы до подушки добраться.

Я повернулся к ней и накрыл её ладонь своей.

— Так что на все эти шуры-муры, Тань, времени у меня теперь точно не останется. Мне сейчас прибарахлиться надо, копейку в дом принести. Сама понимаешь, жизнь такая — либо ты вагоны разгружаешь, либо в обносках ходишь. Так что, прошу тебя, не обижайся.

Таня молчала долго, только слышно было, как на кухне мерно капает кран. Потом она тяжело вздохнула и как-то по-взрослому горько усмехнулась.

— Грузчиком, значит… — протянула девушка, выпуская очередное облако дыма в потолок. — Ну и вали на хрен, добытчик фигов!

Танька демонстративно отвернулась к стене, натягивая на плечо одеяло. Я понял: оправдание вроде сработало, но осадочек у неё на душе всё равно остался. Впрочем, это было именно то, что мне нужно — официальный повод не заводить серьёзных отношений и держаться на дистанции.

Я осторожно поднялся с дивана, стараясь, чтобы тот не скрипел. В комнате царил полумрак, и лишь изумрудный огонёк «Ригонды» светился в углу. Танька лежала неподвижно, уткнувшись носом в подушку, но по тому, как замерло её дыхание, я понял — она не спит. Просто обиделась и не желает говорить со мной.

Подхватив свои шмотки, валявшиеся на полу, я вышел на цыпочках в прихожую. Быстро натянул свои отглаженные ещё утром брюки — стрелки, на удивление, почти не пострадали. Накинул батник, застёгивая пуговицы через одну, и подхватил туфли. «Блин, носки», — подумал я. Пришлось вернуться в комнату и в темноте шарить руками по полу.