Отец, сидевший во главе стола, медленно отставил налитую стопку и внимательно оглядел меня. В его глазах я прочитал немое одобрение: он сразу заметил и мою усталость, и то, как натянулась ткань на мышцах.

Мишка первым нарушил тишину, вскочив со стула:

— Лёха! Ну куда пропал? Мы тут уже полчаса сидим. Я чуть слюной не захлебнулся, а когда тётя Полина внесла торт — вообще в осадок выпал! — его шутка мигом разрядила напряжение.

Ленка Лосева подняла на меня глаза. В её взгляде обида смешалась с искренним изумлением. Она явно не ожидала увидеть меня таким… повзрослевшим всего за один вечер.

— Так, Алексей, — веско сказал отец. — Проходи, садись. Не тяни время.

Он позвал с кухни маму с бабушкой. Когда все собрались, отец разлил женщинам вино, а нам, школьникам, плеснул в тонкие фужеры «Советского шампанского». Когда за столом воцарилась торжественная тишина, он поднял свою стопку и произнес тост.

Когда торжественная речь главы семьи закончилась, отец пригубил стопку и аккуратно поставил её на скатерть. В комнате повисла торжественная пауза. Мама загадочно улыбнулась, поднялась из-за стола и на минуту скрылась в бабушкиной комнате.

Вернулась она не одна. В её руках был заветный жёсткий футляр, из которого она извлекла мечту любого советского пацана — новенькую чехословацкую «Кремону». Лакированная дека из светлой ели сияла в свете люстры, а гриф с идеальными ладами обещал божественный звук.

Мишка чуть не подавился салатом, а Ленка Лосева даже приоткрыла рот от изумления — такой инструмент в то время был настоящим сокровищем, которое «доставали» через десятые руки. Бабушка, глядя на моё онемевшее лицо, тихонько всхлипнула и прижала платочек к глазам.

— Ну, Алексей, нравится? — довольно крякнул батя. — Мать все пороги оббила в культтоварах, пока её выискала. С днём рождения!

— Спасибо! — только и сумел прошептать я.

Тишину нарушила Иришка. Она подбежала ко мне и, дергая за край футболки, звонко потребовала:

— Лёша, ну сыграй! Сыграй мне песенку на новой гитаре!

Я бережно принял инструмент. Пальцы, ещё хранившие шероховатость от брезентовых рукавиц, осторожно коснулись нейлоновых струн. Звук был глубокий, бархатный — не чета моим старым «дровам» из фанеры. Я быстро подтянул колки, настраивая «ми-си-соль», и задумался.

В голове вертелись десятки хитов: от дворового Высоцкого до запретных «Битлов». Нужно было что-то такое, чтобы и Иришку порадовать, и Ленку зацепить, и родителей не шокировать.

После недолгих раздумий я решил сыграть что-то лирическое — такую песню, которая никого не оставит равнодушным, но при этом будет уместна в семейном кругу.

Я взял первый аккорд, и комната наполнилась чистым, глубоким звуком чехословацкой ели. Пальцы сами нашли нужные лады — старая добрая классика, которую в семидесятые знал каждый детсадовец и каждый взрослый.

— Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рекой… — запел я, стараясь придать голосу чуть больше мягкости.

Иришка тут же засияла и принялась неумело хлопать в ладоши, притопывая в такт. Мама с бабушкой переглянулись, заулыбались и подхватили припев. Даже отец, обычно сдержанный, начал мерно покачивать головой, отстукивая ритм пальцами по краю стола.

А Ленка Лосева… Ленка смотрела на меня совсем иначе. В её глазах застыло странное выражение: она видела не того Лёху, который ушёл провожать Коровкину, а уверенного парня с дорогой гитарой. Обида на мгновение отступила, уступив место чистому восторгу и веселью.

Когда я доиграл последний аккорд и приглушил струны ладонью, в комнате на секунду повисла тишина. А потом Иришка закричала:

— Ещё! Лёша, ещё одну!

Я улыбнулся, чувствуя, как тепло инструмента передаётся мне. «Кремона» действительно была сказкой.

— Молодец, Алексей, — веско сказал отец, снова разливая алкоголь по бокалам. — А теперь давай что-нибудь для души, для взрослых.

Я задумался, перебирая пальцами по грифу, и вдруг пальцы сами вывели мелодию песни, которую так любила мама — там, в моем будущем. Про то, что «один раз в год сады цветут».

Гитара отозвалась глубоким, породистым звуком. Я запел негромко, вкладывая в каждое слово ту щемящую нотку, от которой сжимается сердце:

— Один раз в год сады цветут, весну любви один раз ждут…

Мама замерла с фужером в руке. Бабушка тихо опустила вилку на край тарелки. Отец перестал жевать и уставился куда-то в темное окно, за которым качались тени сентябрьского вечера.

Ленка Лосева даже дышать перестала, глядя на меня широко открытыми глазами — в этот миг я казался ей бесконечно взрослым и загадочным, а Иришка притихла, прижавшись к маминому плечу. И только Мишка пока все слушали песню Анны Герман наяривал мамины салаты и был вполне себе доволен жизнью.

Когда я закончил, в комнате долго не смолкали аплодисменты.

— Откуда ты знаешь эту песню? — тихо спросила мама, вытирая уголки глаз. — Я слышала её только раз, по радио. И думала, что больше никогда не услышу…

— Слышал, — просто пожал плечами я. — И запомнил. Потому что красивая песня.

Отец кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого, громко сказал:

— А ну-ка, наливай, Полина. За сына. За его талант. И за… за песню.

И мы снова выпили. А я держал на коленях «Кремону».

Батя, заметно оттаявший после третьей рюмки, крякнул и, прищурившись, произнёс:

— А ну-ка, Лёха… Раз пошла такая пьянка, давай ту самую про Экзюпери? Мать её ещё всё время напевает.

Я не заставил себя ждать. Перебор на «Кремоне» пошёл мягкий, рассыпчатый — нейлоновые струны придавали песне ту самую глубину, которой не хватало старой фанере.

— Опустела без тебя земля… — запел я, глядя в окно на далёкие звёзды, которые после шампанского казались такими близкими.

В комнате снова стало тихо, но это была уже не печальная тишина, а светлая. Мама подхватила вторым голосом, бабушка начала мерно покачиваться, а отец, положив тяжёлую руку на стол, подпевал своим баритоном:

— Если можешь — прилетай скорей…

Ленка Лосева смотрела на меня так, будто видела впервые. Её обида на Таньку, на субботу, на мои непонятные исчезновения — всё это словно смыло этой чистой мелодией. Даже Мишка перестал жевать кусок колбасы и замер, боясь шелохнуться.

Когда я взял финальный аккорд, отец веско уронил ладонь на скатерть:

— Вот это — по-нашему. Настоящий мужик! Так песню спеть — аж за душу взяло.

В конце вечера мама торжественно разрезала «Киевский». Нож с хрустом проходил сквозь слои безе, а по комнате плыл умопомрачительный аромат фундука и ванили. Мы сидели и дружно работали ложками. Даже Мишка на время затих, самозабвенно уплетая дефицитное лакомство.

— Лёха, — пробормотал Мишка с набитым ртом, — если ты каждый день такие торты будешь приносить, я к тебе насовсем жить перееду! Все дружно рассмеялись.

Ленка уже сидела рядом со мной, крохотными кусочками смакуя дефицитное угощение. Обида в её глазах окончательно растаяла, сменившись мягким, задумчивым светом. Когда пришло время расходиться, я поднялся из-за стола.

— Пошли, Лен. Провожу, — сказал я, перехватив короткий одобряющий взгляд отца. Тот едва заметно кивнул: мол, всё правильно, по-мужски.

Возле её подъезда мы остановились. Вечерний воздух был прохладным, пахло прелой листвой и осенью.

— Спасибо за вечер, Лёш, — тихо произнесла она, глядя на меня снизу вверх. — Песня была… удивительная. А торт просто бесподобен. И ещё раз с днём рождения! — Ленка нерешительно подалась вперёд и быстро чмокнула меня в щёку.

Я проводил её до самой квартиры. В пустом подъезде гулко, как в пещере, отдавались наши шаги.

— До завтра, Лен, — сказал я негромко. — Спокойной ночи.

Ленка улыбнулась, нажала на кнопку звонка, и дверь почти сразу открыла её мать. Девушка бросила мне прощальный взгляд и скрылась в освещённой прихожей.

Я медленно спускался по лестнице, чувствуя на губах едва уловимый вкус шоколадного крема от «Киевского» торта и какое-то странное, новое ощущение правильности всего происходящего.