— Ну что, богатырь, не перетрудился? — Она подошла вплотную, так что я почувствовал тепло её тела и знакомый аромат «Ландыша». — Николаич не сильно тебя загонял?

— Да не особо, — ухмыльнулся я, делая вид, что усталость мне нипочём. Впрочем, так оно и было: в отличие от мужиков, я был полон сил и чувствовал, что при надобности разгружу ещё один вагон.

Женщина протянула руку и как бы невзначай провела ладонью по моей груди, прямо там, где во внутреннем кармане лежали заработанные рубли. Пальцы её задержались на плотной ткани штормовки.

— Ты не бойся, Лёшенька, я тебя плохому не научу, — прошептала она, обдав моё лицо горячим дыханием. — Может, ко мне заглянешь? Чайник вскипятим… А варенье у меня знаешь какое? Малиновое, сладкое — за уши не оттянешь.

Она смотрела на меня совсем не так, как Ленка или Танька. В её взгляде была опытная, взрослая уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и не собирается тратить время на разные глупости. Я почувствовал, как сердце ускорило ритм. С одной стороны — дома ждали родители и гости, с другой — этот манящий прищур и перспектива закончить понедельник куда интереснее, чем я планировал. Однако, немного помолчав, я решил, что сегодня к Валентине точно не пойду.

— Валюша, — перебил я её воркование про варенье нарочито томным голосом, — а может, завтра? Встретимся тут же, на этом самом месте, и я обязательно загляну к тебе на огонёк. А сегодня ну никак не получается, честное слово, — я состряпал самое жалобное лицо, на которое был способен. — День рождения у меня сегодня, пятнадцать стукнуло. Гости уже, небось, собрались, и через полчаса я должен быть дома как штык.

Женщина несколько секунд молча смотрела мне в глаза. В полумраке трудно было понять — то ли обиделась, то ли прикидывает что-то в уме. Наконец она мягко рассмеялась и легонько толкнула меня в плечо:

— Ладно, именинник, согласна! — голос её зазвучал весело. — День рождения — дело святое, тут не поспоришь. А варенье и завтра никуда не убежит.

Валентина по-хозяйски взяла меня под руку, и мы вместе зашагали по узкой тропинке, заросшей лопухами, в сторону жилых кварталов. Тепло её тела даже через брезент штормовки действовало посильнее всяких афродизиаков.

— Слушай, Валь, — начал я нерешительно. — Я вот что подумал… Денег подзаработал, хочу торт купить, родителей побаловать, гостей. Всё-таки днюха. Только время-то… В нашем гастрономе, поди, шаром покати: одни сушки да пряники «Осенние». Не знаешь, где вечером можно хоть какой «Полет» или «Сказку» раздобыть.

Валентина притормозила, задумчиво прикусила губу, глядя на тёмные силуэты пятиэтажек.

— Торт, говоришь? — Она помедлила, а потом её лицо озарилось лукавой улыбкой. — Считай, повезло тебе, Лёшка. У меня в центральном гастрономе Лизка работает, одноклассница бывшая. Она как раз в кондитерском отделе заправляет. Если смена её — что-нибудь из-под прилавка да выудит. Пошли быстрее, а то скоро закрытие!

Она прибавила шагу, увлекая меня за собой. Я чувствовал, как двенадцать рублей во внутреннем кармане приятно греют грудь. Если получится достать настоящий «Киевский» или хотя бы «Прагу» — это будет не просто день рождения, а настоящий триумф.

Мы неслись по вечерним улицам, срезая углы через проходные дворы. Каблуки Вали гулко стучали по асфальту, а я, подстраиваясь под её шаг, чувствовал, как азарт погони за дефицитом бодрит не хуже крепкого кофе.

На часах над входом в центральный гастроном было уже без пяти. Тяжёлые стеклянные двери уже закрывал на засов суровый дядька в кепке.

— Степаныч, родненький! — выдохнула Валентина, почти налетая на него. — Свои мы! Мне к Лизке в кондитерский, дело жизни и смерти!

Мужик недовольно нахмурился, глядя на мою запылённую штормовку, но, узнав Валю, нехотя приоткрыл входную дверь.

— Только мухой, Валька. Пять минут вам, и ни минутой больше! — буркнул он нам в спину.

Мы влетели в пустой зал. Пахло кофе, ванилью и влажными опилками. В кондитерском отделе за высоким прилавком стояла полная крашеная блондинка, уже накрывавшая остатки товара белой простынёй.

— Лизок, дорогая! — вскрикнула Валя, перегибаясь через прилавок. — Выручай! У парня юбилей, пятнадцать стукнуло. Есть чего в закромах Родины?

Лиза медленно подняла взгляд, окинула меня оценивающе и вдруг улыбнулась, сверкнув золотой фиксой.

— Ну, раз именинник просит… Заждался тебя твой торт, паренёк.

Она нырнула под прилавок и извлекла круглую картонную коробку, перевязанную грубой бечёвкой. Через прозрачное окошко в крышке виднелись шоколадные потёки и россыпь жареного фундука.

— «Киевский», настоящий, — торжественно глядя на коробку, прошептала она. — Свежий, утренний завоз. Пять сорок. Бегом на кассу!

Недовольная запоздалыми посетителями кассирша отсчитала мне сдачу и швырнула чек. Я бережно принял коробку из рук Лизы. Мы от души поблагодарили её и выскочили на улицу под ворчание Степаныча.

Фонари уже разгорелись в полную силу. Я осторожно держал бесценный груз за бечёвку, а Валя, довольная успехом, снова взяла меня под руку.

— Ну что, Лёшенька, теперь ты мой должник, — рассмеялась она. — А долги принято отдавать!

Мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились. Валентина притормозила, развернула меня к себе и, обхватив за шею, звонко чмокнула в щёку. Тут же спохватилась и принялась старательно стирать ярко-алый след помады кончиком платка.

Оказалось, мы живём в десяти минутах ходьбы друг от друга, но Вале нужно было сворачивать направо, к своим пятиэтажкам, а мне — топать прямо по улице.

— До завтра, Лёшенька, — лукаво пропела она, обдав меня на прощание ароматом духов. — И помни: за тобой должок! — Она выразительно кивнула на коробку с дефицитом.

Я только подтвердил кивком: мол, согласен, про долги я не забываю.

Валя махнула рукой и легко зашагала прочь, а я припустил во всю прыть. Погоня за «Киевским» съела драгоценное время, и теперь я всерьёз рисковал получить нагоняй от родителей за опоздание к собственному столу.

Через несколько минут, запыхавшийся, но довольный, я уже стоял у двери квартиры. Одной рукой бережно поддерживал коробку за бечёвку, стараясь не растрясти хрупкое безе, а другой — решительно нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаги и приглушённый гул голосов. Мои пятнадцать лет начались по-взрослому, и эта жизнь мне нравилась всё больше и больше.

Открыла мама. Она уже была в своём праздничном платье, с нарядно уложенными волосами.

— Ну наконец-то, Лёша! Мы уже… — начала она и вдруг осеклась, вглядываясь в моё лицо.

Её взгляд мгновенно зацепился за край щеки. Не говоря ни слова, она шагнула вперёд, заслоняя меня от любопытных гостей, уже толпившихся в прихожей. Молниеносно выхватила из кармана передника чистый платок, лизнула уголок и одним точным движением стёрла предательский алый след, который Валя в темноте так и не заметила.

— Мам, прости… — выдохнул я. — Задержался, за тортом полгорода оббежал. Свежий, сегодняшний!

Мама на мгновение замерла, глядя то на дефицитное кондитерское чудо, то на мою перепачканную мукой куртку.

— Так… — строго, но уже с затаённой гордостью произнесла она, забирая торт. — Быстро в ванную, переодевайся — и марш за стол! Пять минут тебе. А я пока похвалюсь гостям дефицитом и скажу, что ты только из-за его поисков немного задержался.

Она подмигнула мне и, грациозно развернувшись, понесла «Киевский» в комнату, откуда уже доносились восторженные вскрики Мишки и притихшие голоса остальных.

Я рванул в ванную, на ходу сбрасывая штормовку. В зеркале мелькнуло моё лицо: чистое, без следов помады.

Выйдя из ванной, я ощутил приятную свежесть во всём теле. Белоснежная хлопковая футболка туго облегала раздавшиеся плечи и грудь — скрывать физическую форму было уже невозможно. Темные брюки с острыми стрелками довершали образ именинника.

Когда я переступил порог комнаты, гомон за столом на мгновение стих. Праздничный стол ломился от маминых закусок: салат «Оливье», селедочка с луком, домашние соленья и, конечно, в центре — тот самый «Киевский», уже освобожденный от бечевки.