— Ожидание чего?

— Того, что кто-то придёт и объяснит, зачем это нужно. Или заплатит за то, чтобы объяснять не пришлось.

Габриэль тяжело выдохнул. Он полжизни имел дело с военными заказами и знал этот механизм лучше меня.

— От военных я сделал всё, что мог, — закончил Салгадо. — Я офицер, а не лоббист, и если я начну ходить по сенаторам, меня спросят, почему я так стараюсь ради частной компании. И это будет правильный вопрос.

Дождь шуршал по стеклу, и никто не торопился заполнять паузу.

Мы взяли стену, которую никто не мог, и Салгадо уговорил своё начальство отдать гражданским кусок неба. Теперь между нами стоял комитет.

Но я знал, кто сейчас умеет разговаривать с сенатом.

— Этим займусь я.

Салгадо приподнял брови.

— У вас есть ходы в сенат?

— Можно и так сказать.

Габриэль повернулся ко мне с любопытством. Он догадывался, о ком речь.

— Дай мне неделю, — попросил я. — Если за это время комитет её не отпустит, будем думать по новой.

Полковник наклонил голову по-военному.

Дэ Гарро принял меня у себя дома.

Штаб за месяц до выборов кипел, и он всё чаще сбегал оттуда в свой особняк, потому что там его хотя бы не дёргали каждые пять минут. Дом-музей стоял в глубине сада, мокрого после утреннего дождя.

Себастьян встретил меня в рубашке, без пиджака, и указал на кресло у камина. Но он стоял холодный, осень ещё не дошла до того, чтобы топить.

— Вы редко приезжаете без папки, — заметил он, усаживаясь напротив. — Признаться, я даже насторожился.

— Сегодня мне нужна помощь.

— Слушаю.

Рассказ у меня вышел коротким. Спутники, гражданский канал, комитет по обороне, бумага, которая кочует по повесткам. Имя Полковника не называл, обозначил только, что военные своё сделали. Дэ Гарро не перебивал и на слове «навигация» чуть подался вперёд.

— Мне нужно, чтобы решение прошло, — закончил я. — У вас в сенате всё под контролем. Я знаю это, потому что мы это обсуждали. Проведите бумагу.

Дэ Гарро откинулся в кресле.

Он замолчал, прикидывая, во что это встанет ему и во сколько можно оценить это для меня.

— Вы понимаете, о чём просите, — наконец заговорил он. — Комитет по обороне. Каждый из них захочет что-то взамен, и просить буду я. Перед выборами, когда каждая моя просьба записывается на карандаш. — Он покачал головой. — Такая услуга стоит дорого, Виктор.

Я смотрел на него и не верил тому, что слышу. Себастьян дэ Гарро, сидел передо мной и назначал цену мне, с сожалением в голосе, как торговец, которому неловко, что товар подорожал.

Развести меня решил. Как интересно.

Но злости я не почувствовал, скорее что-то вроде уважения. В политике так и надо: любая услуга имеет цену. Я сам учил этому людей в своем мире. Просто не ожидал, что урок вернётся ко мне так быстро.

— Услуга? О, нет, вы меня неправильно поняли, я возвращаю свой долг, — ответил я.

Себастьян уточнять не стал, потому что был неглупым человеком и понимал, о чём я.

Заместитель министра образования в наручниках. Ректор тоже. Прокуратура, «обеспеченная» им только после того, как я принёс папку в штаб, где Дорадо умолял её спрятать. Речь перед прессой про сдерживаемый гнев, которую перепечатали все, включая издания, до которых отцу нет дела. И восемь процентов в опросах, без упоминания моего имени.

Всё это он получил даром. Счёт я не выставлял, потому что он был не нужен. Но мы оба понимали, что это запишется в долги.

Дэ Гарро смотрел на меня, и уголок его рта постепенно пополз вверх. До улыбки это не дотягивало, но направление было понятным.

— Вы дьявол, — негромко выговорил он. — Мне говорили, что вы так умеете. Я не верил.

— Теперь верите?

— Теперь я думаю, что мне повезло сидеть с вами по одну сторону стола. — Он поднялся и подошёл к письменному столу. — Как называется бумага?

Я продиктовал название, и он записал на листке.

— Комитет собирается во вторник. Я поговорю с нужными людьми.

— Меня устроит.

Он проводил меня до дверей кабинета сам, и на пороге задержал руку на дверной ручке.

— Виктор. В следующий раз, когда я назову цену, перебейте меня на середине фразы. Сэкономите нам обоим время.

— В следующий раз я приду с папкой.

Дождь к тому времени кончился, в саду с листьев капало, и Хавьер, стоявший у машины, открыл дверцу, не дожидаясь, пока я дойду до дорожки.

Домой Тайрон вернулся по вечер и сразу поднялся в кабинет.

Ужинать он отказался, Элеоноре бросил на ходу, что причал занят и тема закрыта, и она, к его удивлению, не стала расспрашивать. Мажордом принёс кофе, поставил на угол стола и вышел, прикрыв дверь. В кабинете было тихо, окно в сад стояло приоткрытым, и оттуда тянуло остывающей за день землёй. Тайрон снял пиджак, сел и подвинул к себе папку с бумагами по «Гранд Сапфиру», которые собирался просмотреть ещё утром, в вертолёте по дороге на побережье.

К папке он так и не притронулся.

Вместо неё перед глазами стоял серый борт, выходящий из-за косы, и дошло до него только сейчас, в тишине собственного кабинета: он до сих пор не знает, сколько стоил корабль.

За сорок лет в делах он ни разу не интересовался подобными кораблями. А сегодня он стоял на пирсе, смотрел на сто тридцать метров военного железа с орудием, вертолётом и командой, и в голову не пришло поинтересоваться, во что это обошлось. Вопрос попросту не возник. Вместо него в груди сидело другое, и этому другому Тайрон долго не хотел давать названия.

Гордость.

Вот что это было. Не удовлетворение от закрытой сделки и не облегчение оттого, что деревенский цирк закончился. Гордость, тёплая, неудобная и совершенно неуместная для человека, привыкшего получать от детей либо неоплаченные счета, либо проблемы. Подобное он испытывал, пожалуй, только за Бланку, и то очень давно.

И одновременно с гордостью в нём сидело недоумение.

Потому что Тайрон дэ Фуэго прекрасно знал своего младшего сына.

Четвертый ребенок, незапланированный. Мальчишка, выросший в тени старших братьев и не пожелавший ничего из этой тени взять, кроме денег. Счета из клубов, которые начали приходить раньше, чем сыну исполнилось восемнадцать. Разбитые машины, пьяные звонки посреди ночи, драки и истории с женщинами, которые приходилось замять. Женщина на тротуаре, которую он сбил и бросил, а затем ещё полгода продолжал в том же духе, пока об этом не написала пресса. Простолюдинка с севера, подобравшая его в подворотне и окрутившая за месяц, и Тайрон тогда даже не рассердился: хоть кто-то будет за ним присматривать.

Вредный, избалованный мальчишка. Не глупый, нет, ум там был всегда, и оттого выходило только хуже, потому что ум этот тратился на выдумывание отговорок.

Тайрон презирал слабость. Он никогда этого не скрывал и не считал нужным скрывать. Слабость в сотруднике означала увольнение, слабость в партнёре означала пересмотр условий, слабость в противнике означала победу. Если бы этот парень носил другую фамилию, если бы он пришёл к нему наниматься или сидел напротив на переговорах, Тайрон не подал бы ему руки.

А может, он и сына презирал?

Вопрос был честным, и он заставил себя ответить на него честно. Выходило, что презирал. Не всегда и не в открытую, но презирал. Отправляя его на Корсу, он не давал ему задания. Он убирал его с глаз, подальше от прессы, подальше от помолвки Джозефа, которую готовили долгие месяцы и которую один пьяный вечер младшего сына мог перечеркнуть. Завод, выпускающий платы для кнопочных телефонов, был не работой, а ссылкой с приличным названием, и оба они это понимали.

Кофе к тому времени остыл, но Тайрон всё равно отпил, поморщился и отставил чашку. В саду за окном ветер прошёлся по кронам, и на стол легла тень от качнувшейся лампы.

Он начал раскладывать по порядку.

Сначала была Корса. Через неделю после приезда сын уволил директора, просидевшего на заводе десять лет, и Тайрон, честно говоря, ни разу за эти годы его не проверял. Брак на линиях прекратился. Затем Габино нашли мёртвым, а через месяц у младшего появился сайт, о нём заговорили сначала в университетах, следом в редакциях, а вскоре занервничали дэ Пересы. Дальше телефон, не платы, а полноценный аппарат, с экраном и камерой, и Габриэль дэ Леон, за всю жизнь ни разу не приехавший к Тайрону первым, теперь отпускает с его сыном на остров свою дочь вместе с охраной. Фильм, закрытый фестивалем и идущий на восьмидесяти экранах. Дэ Перес в кресле напротив, в котором сейчас никого нет, со словами «твоя взяла». Дэ Баргас с иском на две тысячи человек. Дэ Мачадо, с отобранными отелями. Университет, замминистра в наручниках, ректор в наручниках, и его собственная жена в попечительском совете, довольная так, как не была довольна много лет.