Если бы одному вредному человеку вроде меня не понадобилась дешёвая рабочая сила в виде студентов.

В штабе дэ Гарро пахло кофе и типографской краской. За месяц до выборов иначе и не бывает. По коридорам носили коробки с листовками, в углу приёмной без умолку пищал телефон, на который никто не обращал внимания, и молодые люди с одинаково красными глазами провожали меня взглядами, пока секретарь вела к кабинету в конце коридора.

Дорадо поднялся из-за стола, увидел папку у меня под мышкой и, кажется, всё понял.

— Вы всё-таки полезли.

— Я всё-таки посмотрел. — Я положил папку перед ним и раскрыл на закладке. — Полюбопытствуйте. Это займёт десять минут, а потом поговорим.

Он листал сметы, возвращался к поступлениям, водил пальцем по подписям, и с каждой страницей лицо его становилось всё более усталым. Когда он добрался до траншей министерства, то отложил бумаги, снял очки и прижал пальцы к глазам.

— Где вы это взяли?

— Не важно. Бумаги подлинные, копии сняты с оригиналов, и они лежат в шкафу попечительского совета. Любая проверка их найдёт.

— Проверка. — Дорадо произнёс это слово голосом врача, называющего диагноз. — Сеньор дэ Фуэго, я вам говорил и повторю снова. Не надо туда лезть. Вы держите в руках не университет, вы держите министерство образования. Кабальеро подписал четыре транша, и над Кабальеро стоит министр, а над министром действующая администрация. Мы за месяц до выборов. Если Себастьян хоть краем тронет эту историю, назавтра каждая газета в стране напишет, что кандидат рвётся к власти через уголовные дела на педагогов. Оппоненты об этом молиться будут.

— Газеты пишет мой отец.

— Не все, — отрезал он. — И не все газеты покупаются. Я прошу вас. Заберите папку, положите в сейф и забудьте до января. После выборов достанете, и мы поговорим.

Он был прав в каждом слове, и это раздражало. Осторожный человек в штабе нужен, без него кандидат наделает глупостей. Только осторожность имеет и обратную сторону.

Ответить я не успел. Дверь открылась, и на пороге возник сам дэ Гарро.

В рубашке с закатанными рукавами, с двумя чашками в руках. Одну он поставил перед Дорадо, вторую оставил себе и по свойски сел на подоконник.

— Мне сказали, что приехал Виктор с бумагами. — Он отпил. — Я хочу знать, что там такое.

Дорадо молча подвинул ему папку. Себастьян читал стоя, быстро, пропуская то, что не нужно, и останавливаясь там, где нужно. На подписи Кабальеро он задержался, и уголок рта у него дёрнулся.

— Надо этим заняться, — произнёс он и закрыл папку.

Дорадо посмотрел на него. Во взгляде стоял вопрос, но дэ Гарро ответил на него.

— Ты видишь заместителя министра и думаешь о рисках. Я вижу заместителя министра и думаю, кто над ним. Если проверка пойдёт правильно, мы можем дотянуться до самого министра. Не до попечителей, и не до ректора. До министра образования действующей администрации, за месяц до выборов, с документами на руках. Подумай, чего это стоит.

— Но риски, дон Себастьян.

— Приемлемые. — Дэ Гарро допил и отставил чашку. — Связь с прокуратурой я обеспечу. Там есть люди, которым тоже интересно, куда уходят государственные деньги, и которым надоело, что их об этом не спрашивают. Возможно, Кабальеро делает все за спиной у министра, и это будет даже лучше для нас. Виктор, бумаги оставьте у Андре, ему теперь с ними работать. Проверка будет официальной, по заявлению, с ордером и понятыми. Никакой самодеятельности.

Он ушёл. Дорадо ещё с полминуты смотрел на закрытую дверь, потом пододвинул папку к себе и достал блокнот.

— Значит, работаем, — без выражения проговорил он.

Проверка пришла в университет в пятницу, в половине девятого, когда студенты ещё тянулись к первой паре.

Я приехал следом за прокурорскими и видел, как это выглядело со стороны. Три машины без опознавательных знаков у главного входа. Из них вышли восемь человек в тёмных куртках с широкой белой надписью на спине. Прохожие замедляли шаг. Студенты у колоннады переставали разговаривать, и кто-то уже доставал Вифон, чтобы снять.

Старшей в группе оказалась женщина лет пятидесяти, с седой прядью и папкой в жёсткой обложке. Она поднялась по ступеням, предъявила охраннику бумагу, дождалась, пока тот прочтёт до конца, и только потом вошла. Ни повышенного голоса, ни спешки в ней не было. Люди в куртках молча разошлись по корпусу.

Дорадо шёл рядом со мной и молчал. В штабе он выглядел усталым, здесь выглядел собранным, и я подумал, что в его работе это, вероятно, одно и то же.

Вскоре к нам вышел сам ректор.

Кальдерон спустился по лестнице. Старшая показала ему удостоверение. Он взял его в руки, прочёл, вернул и кивнул.

— Прошу вас, сеньора. Университет открыт для любой проверки. Какие документы вам требуются?

Обеспокоен он был, это читалось по тому, как он держал руки, но напуган не был. Так волнуется человек, у которого есть что скрывать, но сложно найти.

— Договоры по закупкам за последние три года, акты приёмки, ведомости по стипендиям и премиям, реестр оборудования, — перечислила старшая. — И доступ во все помещения, где это оборудование числится.

— Разумеется. Секретарь проводит вас в архив. Я буду у себя.

Он повернулся, поднялся на несколько ступеней и на площадке второго этажа достал телефон. Говорил он недолго, отвернувшись к окну, и с того места, где стоял я, слышно было только, что голос у него немного дрожал.

Дальше университет поставили на уши.

Секретари носили папки из архива. Преподаватели останавливались в дверях аудиторий, не решаясь войти, пока внутри пересчитывали компьютеры. Люди в куртках шли по спискам, аудитория за аудиторией, и в каждой сверяли инвентарный номер с номером в смете, включали, проверяли, ставили галочку и шли дальше. По коридорам катили тележку с выдвинутыми из серверной блоками.

В вычислительном классе на третьем этаже по смете числилось сорок машин, и сорок стояли на столах, новые, еще блестящие. Лаборатория физики получила по бумагам оборудования на полтора миллиона песо, и оно стояло с инвентарными бирками. Восемь телевизионных панелей висели в лекционных залах, интерактивные доски нашлись во всех аудиториях, где им и полагалось быть. Лицензии лежали в папках, и старшая проверила их номера по телефону у поставщика.

К полудню старшая закрыла свою жёсткую папку и подошла к нам.

— По реестру расхождений нет, сеньор дэ Фуэго. Оборудование на месте, документы в порядке. Мы закончим к вечеру, но картина ясна уже сейчас.

Она ушла подписывать протокол, а нас с Дорадо секретарь пригласила в пустую аудиторию на первом этаже, и попросила подождать ректора.

Кальдерон вошёл через минуту.

Он прикрыл за собой дверь, прошёл к кафедре. Дорадо, сидевший на первой скамье, невольно подобрался и отодвинулся к проходу. Ректор это заметил.

— Всё сошлось, — начал он. — Не так ли, господа?

Он скалился, и с этой улыбкой походил на человека, который дождался своего часа.

— Тогда поясните мне причину. Сотрудники прокуратуры, три машины у главного входа, преподаватели, которых не пускают в собственные классы. На каком основании, сеньор дэ Фуэго? По какому заявлению? Я подам в суд, и выиграю. Клевета. Превышение полномочий. Ущерб репутации государственного учреждения. Мне интересно, кто из вас двоих пойдёт ответчиком, вы или ваш кандидат.

Дорадо поднялся со скамьи.

— Сеньор Кальдерон, штаб к проверке отношения не имеет. Прокуратура действовала по собственной инициативе, на основании…

— На основании чего? — Ректор повернул к нему голову, и Андре замолчал. — Именно. Я жду от вас письменных извинений, сеньор Дорадо, и от вашего кандидата тоже.

Дверь за его спиной распахнулась.

Эрнесто Кабальеро я до этого видел только в виде подписи, но узнать его было нетрудно. Плотный мужчина в пиджаке нараспашку, с одышкой, вошёл в аудиторию, не глядя на нас, и рявкнул на ректора: