— Муж знает?

— Муж занят. — Захар пожал плечами. — Про это я не выяснял, вы просили только это.

Я сложил снимки обратно. Захар привёз мне не только компромат, но и ключ к решению моей проблемы.

Женщина, которая сидит в попечителях и подписывает протоколы, испугается, причем сразу.

— Где она бывает по утрам?

— В тренажёрном зале на Оливковой, каждое утро, кроме воскресенья. Заходит в половине восьмого, выходит ровно в девять. Муж к тому времени уже в банке.

— Значит, завтра в девять, у выхода.

Захар кивнул и вышел.

Зал на Оливковой занимал первый этаж старого доходного дома, и по утрам возле него стояли дорогие машины. Хавьер припарковался и мы стали ждать.

Без пяти девять из стеклянных дверей потянулись первые посетительницы, подтянутые, с сумками через плечо и мокрыми волосами. Инес Монтеро вышла ровно в девять, как и обещал Захар. Без косметики, в спортивной куртке, с полотенцем, скрученным поверх сумки. Я вышел из машины, когда ей оставалось до седана шагов десять.

— Сеньора Монтеро. Виктор дэ Фуэго. У меня к вам разговор на четверть часа, и лучше не на улице.

Она остановилась и оглядела меня с ног до головы. Меня узнали. Растерянность на её лице быстро сменилась любопытством. Корпорат в девять утра у дверей спортивного зала, такое случается не каждый день.

— Мы с вами, кажется, не представлены.

— Теперь представлены. — Я открыл заднюю дверцу. — Прошу. Мой водитель подождёт снаружи.

Она села, поколебавшись чуть дольше секунды, и в салоне сразу запахло шампунем с её волос. Хавьер закрыл за нами дверцу и отошёл к капоту. Я положил на сиденье между нами конверт.

— Посмотрите. Я подожду.

Она взяла конверт. Первый снимок она держала долго, второй едва взглянула, третий не стала доставать вовсе. Пальцы у неё не дрожали, зато шея пошла красными пятнами, и она подтянула молнию, не замечая, что делает.

— Чего вы хотите?

— Поговорить. По-хорошему, если получится, я вообще предпочитаю по-хорошему. Расскажите мне про фонды университета. Кто их открывает, куда идут деньги, и почему меня туда не пускают.

Монтеро молчала. Я понял, что она вспоминает, а не подбирает ложь.

— Я ничего не знаю о фондах. — Голос прозвучал глухо. — Вы не поверите, но я там ради статуса. Муж хотел видеть фамилию Монтеро на университетских бумагах, вот я и хожу на заседания. Сижу, слушаю, подписываю, что дают. Про деньги там говорит ректор. Меня туда не посвящают.

Я ей поверил, и не потому, что она выглядела честной, а потому, что так эта публика и устроена. Никто не покажет настоящих цифр жене банкира. Да и что она там может понять?

— Хорошо. Тогда вы сделаете для меня другое. У вас, как у попечителя, есть доступ к документам совета. Протоколы, сметы, договоры по закупкам, всё, что проходит через фонды. Мне нужны копии.

— У меня нет права их выносить.

— У вас есть право их читать. А ещё у вас есть любовник, который подписывает каждую из этих бумаг и который раз в неделю возит вас за город. Уговорите его своими методами, я в них не вмешиваюсь. Мне нужны бумаги, а не биологические материалы Бенавидес.

Она подняла голову.

— А снимки?

— Снимки останутся у меня. Пока вы мне помогаете, о них не узнает никто. Это единственное, что я могу обещать.

Мимо машины прошли две женщины из зала, громко обсуждая тренера, и Инес отвернулась к другому окну, пока голоса не стихли.

— Сколько у меня времени?

— День. Два, если очень надо.

Она кивнула, взяла сумку и вышла. Конверт остался лежать на сиденье, и к своему седану она шла, не оглядываясь.

Хватило одного дня.

В в среду вечером Инес Монтеро приехала на фабрику сама, в тёмных очках и с водителем, которого оставила за воротами. В сумке у неё лежала пачка листов, снятых на копировальной машине. Копии вышли бледные, кое-где перекошенные, на нескольких страницах виднелся край её ладони. Явно снимая второпях.

— Всё, что было в шкафу за прошлый год, — она положила пачку на стол. — Фелипе думает, что я искала своё старое заявление о членстве. За позапрошлый год я не успела сделать копии.

— Этого достаточно.

Она ушла, не прощаясь, а я остался с документами до ночи.

Схему я увидел не сразу. Они хорошо ее спрятали. Но от меня подобное не скрыть.

Всё упиралось в оборудование. Вычислительные классы, лабораторные комплексы, серверные, лицензии на программы с названиями, которых я не встречал ни в одном каталоге. Суммы шли на сотни тысяч песо, а по нескольким позициям и на миллионы. За год университет закупил столько техники, что её хватило бы на три факультета вроде того, в котором работает Жасмин. Я вспомнил, как ходил по её корпусу, старые мониторы, оборудование явно не последней модели.

И сам главный корпус, при всём его паркете, технологическим чудом не выглядел. Университет, который по бумагам купил на миллионы оборудования, и университет, по какому я ходил, были двумя разными заведениями.

Обычная прачечная, каких я насмотрелся в прошлой жизни. Деньги приходили в фонд, фонд заказывал технику у поставщиков с красивыми названиями, поставщики выставляли счета, техника до аудиторий не доезжала, а разница расходилась по карманам. Кальдерон и Бенавидес наверняка получали свою долю, и, судя по запонкам, долю хорошую. Но такие люди сами денег не приносят. Они распределяют чужие.

Я отложил сметы и взялся за поступления.

Спонсорских взносов почти не было, пара старых семей давала по мелочи, и мой фонд, если бы я согласился на двадцать процентов, стал бы там самым щедрым. Зато три четверти всех денег шло из одного источника. Министерство образования, целевые дотации на переоборудование и развитие материальной базы. Четыре транша за год. И под каждым одна и та же подпись: заместитель министра образования, Эрнесто Кабальеро.

А вот и стена.

Государство даёт университету деньги на технику. Университет технику покупает, по крайней мере на бумаге. Заместитель министра подписывает следующий транш, потому что предыдущий освоен. А то, что за освоенное никто ни разу не приехал посмотреть, устраивает всех, кто в цепочке.

Теперь становилось понятно и молчание дэ Гарро, и наглость Бенавидеса. Человек, у которого за спиной заместитель министра, может просить двадцать процентов хоть в театре во время антракта. Ему нечего бояться, пока Кабальеро сидит в своём кресле.

Кофе в кружке давно остыл, за окном стройка затихла, и слышно было только, как гудит вентиляция в серверной. Я отодвинул бумаги и перебрал варианты.

Кабальеро надо брать на горячем, а значит стоит показать документы. И они у меня есть. Каждая закупка внесена в смету, у каждой есть поставщик, номер договора, дата поставки и место установки. Сверить это с тем, что стоит в аудиториях, дело не пыльное. Пройти по корпусам с описью в руках, посчитать компьютеры, заглянуть в серверные, сравнить. Там, где по бумагам сорок машин, а по факту двенадцать, начинается уголовное дело, и никакой заместитель министра его не закроет, если бумаги окажутся в нужных руках. Они сами себя загнали. Аккуратность, с которой они всё оформили, теперь работала против них.

Тут я одёрнул себя.

Дураками они точно не были. Люди, несколько лет гоняющие деньги через один и тот же фонд, обязательно где-то подстраховались. Часть техники могла и правда стоять на месте, купленная по завышенной цене вдвое или втрое. Часть могла числиться на складе. Поставщики могли оказаться живыми фирмами с настоящими офисами. Сверка даст расхождения, это точно, но каких размеров, я сейчас сказать не мог.

Имелось и ещё одно соображение. Схема эта работала не первый год. Все, кому положено знать, знали, и никого это не трогало, потому что никому не мешало. Дэ Гарро не до того, а остальные либо в доле, либо предпочитают не смотреть. Такую наглость и защиту строят долго, и это могло бы действовать еще много лет.