— И не вздумай убежать! — заорала на него Дайна. — Это и твой ребенок. Понимаешь?

Киссинджер не понимал, не хотел понимать, не мог представить, что заставил эту девушку так страдать. В какой-то момент он начал ненавидеть себя за все те минуты, часы вожделенных ласк, которые провел в объятиях Дайны. Неужели в этом мире нежность стоит так дорого? Киссинджер стиснул зубы, пытаясь придумать, как причинить себе вред, как расплатиться перед своей совестью за эти причиненные другому человеку страдания.

— Иди сюда и дай мне свою руку! — велела Дайна.

— Я не могу.

— Хочешь, чтобы я встала и пришла к тебе?

Создатель велел ей тужиться, и она снова закричала.

— Сол, сукин ты сын, я ведь правда сейчас встану и приду к тебе.

Киссинджер зажмурился и полез в фургон. Внутри пахло потом и кровью. Он старался не обращать внимания на этот запах, но пустой желудок сжимался снова и снова, заполняя рот желчью.

«Это самый большой кошмар в моей жизни, — думал Киссинджер. — Самый большой кошмар».

Но потом Создатель передал ему младенца, и Сол подумал, что это, возможно, будет самым лучшим днем из всех, которые были или еще будут.

Но мир уже вращался перед глазами. Мир менялся. Становился лучше, чище. Мир, который был знаком Киссинджеру с рождения. Но в этом мире не было Дайны. Не было их ребенка и не было жизни.

— Нет! — закричал Сол Создателю. — Верни меня обратно. Я не хочу быть здесь. Не хочу!

Но Создатель покинул его. Остался лишь остров в Тихом океане да коралловый риф.

Киссинджер вернулся в свой стерильный, мертвый дом, где сам начинал чувствовать себя мертвецом. Вернее, не мертвецом, а каким-то тупым, бездушным механизмом в сложном строении этого бессмысленного мира. Словно все люди здесь просто забыли, кем они являются на самом деле. Словно они осознанно умерщвляют сами себя. Издеваются над собой всеми этими запретами и правилами. И дело было вовсе не в алкоголе и наркотиках, не в рок-звездах и беснующихся толпах, среди которых ты можешь почувствовать себя частью Вселенной, нет. Дело было в простых чувствах, которые индивидуальны у каждого человека. Их невозможно подделать, невозможно привить и невозможно предвидеть. Они вращают мир, вращают человеческую Вселенную. Добрые или злые, плохие или хорошие — неважно. Но их нельзя вычеркивать из жизни, из бытия. Без них все это просто не имеет смысла. Вся эта жизнь. Весь этот рай, где даже ангелы падают с небес, устыдившись всей этой стерильности.

Киссинджер подошел к столу, где стояла старая фотография в деревянной рамке, которой раньше никогда не было здесь, но фотография была ему знакома. На ней был изображен желтый «Фольксваген» с нарисованным черной краской трезубцем мира, а на месте пассажира сидела Дайна Коэн с ребенком на руках и улыбалась в камеру. Под фотографией была записка. Почерк был знаком. Почерк Создателя. «Сделай что-нибудь настоящее», — просил он. А рядом лежала кипа чистых белых листов и старая шариковая ручка, которыми давно не пользовались. Сол Киссинджер долго смотрел на фотографию, затем сел за стол и начал писать.

Он не знал, сможет изменить этот мир или нет. Не знал, нужна ли этому миру его история. Его последняя история ужасов в этом мире. Но он не мог остановиться. Не мог следовать предписанным законам. И если для кого-то окровавленный новорожденный ребенок представлялся кошмаром, то Сол видел в этом самое светлое и чистое из того, что встречалось ему за всю жизнь. Как, впрочем, и все те запрещенные ныне слова, поступки, фильмы, которые он успел посмотреть, концерты, которые посетил. Все это пахло настоящей жизнью. И никто уже не мог заставить его поверить в обратное.

Создатель пришел лишь полтора года спустя — когда книга была закончена. У него было новое тело, новое земное воплощение, но Сол Киссинджер узнал его взгляд, его глаза. Единственные по-настоящему живые глаза из всех, которые встречал за последнее время.

— Снова упал с небес? — спросил Сол Киссинджер.

Создатель хмуро улыбнулся, прошел в дом, забрал рукопись. Сол Киссинджер хотел спросить о Дайне Коэн и о ее ребенке, о его ребенке, но в груди что-то сдавило. Он мог просто стоять и ждать. Создатель оглядел его дом, задержал взгляд на старой фотографии, что-то хмыкнул себе под нос, заглянул Солу в глаза, одобрительно кивнул и направился к выходу.

Киссинджер смотрел, как он уходит, и не знал, что сказать, словно все нужные слова остались на страницах его романа, его истории. Последней истории ужасов для этого нового стерильного мира. Но мир уже начинал дрожать. Сол Киссинджер не знал, как Создатель смог устроить аудиотрансляцию его книги. Не знал, почему никто не называл имя автора. Но все это было неважно. История жила, как жил в этом мире сам Сол Киссинджер. Как жила где-то далеко в прошлом Дайна Коэн и ее ребенок. Как жил во всех этих временах Создатель. Жил, в независимости от того, верят в него или нет.

Сол проснулся ночью, разбуженный знакомым сладким запахом марихуаны. Создатель сидел в плетеном кресле, которое Киссинджер сделал своими руками, и наблюдал за тем, как он спит.

— Затянешься? — предложил Создатель, протягивая ему забитую марихуаной сигарету из прошлого. Сол знал это, потому что сигарет в его мире не было уже много веков. — Это не так плохо, если знать, когда остановиться, — сказал Создатель, указывая глазами на дымящийся окурок. — Хотя, — он как-то хитро прищурился. — Хотя в том мире, куда мы отправимся, мне придется говорить совсем другое.

Сол ущипнул себя, не веря, что это не сон. Боль обожгла сознание: яркая, слепящая, короткая, которая как ничто другое может напомнить тебе, что ты жив, что ты все еще здесь, в реальности. Сол зажмурился лишь на мгновение, а когда снова открыл глаза, то увидел желтый «Фольксваген» с нарисованным на капоте трезубцем мира. Увидел Дайну Коэн, которая сидела на пассажирском сиденье, улыбаясь ему. На руках она держала их ребенка. Был яркий солнечный день. В руках Сол держал старый фотоаппарат. Пленка была заряжена. Оставалось сделать снимок и запечатлеть этот кадр навсегда, перенеся его на глянцевую поверхность старой фотографии, которую когда-то давно подарил Киссинджеру Создатель. Но тогда он не знал, кто держал фотоаппарат. Теперь фотоаппарат был в его руках.

— Ну, ты скоро? — поторопила его Дайна. — Я не могу улыбаться целую вечность.

— Не нужно вечности. Мне хватит и полвека, — сказал Сол и нажал на спуск.

Е.В.А. очнулась, поднялась, расправила плечи. Одежды на ней не было, но в помещении было тепло — машины вычислили нужную температуру, настроили необходимую влажность воздуха, содержание кислорода. Даже на стенах была установлена дополнительная шумоизоляция, чтобы скрыть гул реакторов и не напугать первого человека, который родился за последние десять тысяч лет после апокалипсиса. После того, как остатки цивилизации ушли под землю, а планету затянул ледник. Никто не уцелел. Лишь машины, которые использовали люди. Именно люди и заложили в машины желание развиваться, двигаться вперед, уходить, прячась от ледника, все глубже и глубже под землю, чтобы, добравшись до ядра планеты, использовать эту энергию. А потом, когда машины обеспечат себя энергией, когда растают ледники, тогда желание развития заставит этих железных бездушных истуканов возродить человечество. Они станут богами, станут инструментом. Именно так думали люди. Именно так все и получилось. И именно поэтому появилась Е.В.А.

В первые дни она ничего не ела — не понимала, что должна есть и что такое пища. Да и пищей назвать то, что предлагали ей машины, было нельзя — густая, безвкусная жижа, способная поддержать в органическом теле жизнь, казавшуюся совершенно неуместной в рациональном мире машин, построенном в недрах земли. Но потом Е.В.А. начала чувствовать голод. Он усиливался, нарастал. Она подошла к оставленному на полу сосуду с пищей. Десятки камер наблюдали за ней, посылая сигнал в искусственные сознания машин, объединенных в коллективный разум, ожидавший, что созданный ими человек поможет ему развиваться дальше, совершенствоваться. Но для начала человеку нужно помочь вспомнить себя. Обучить его.