— Не сейчас, — отец Георгиос спешно высвободил руку.

— Но вы нужны ему! — в сердцах воскликнула Леда, увидела страх в глазах священника. — Вы тоже видите этот мир, верно?

— Мир? — отец Георгиос вздрогнул, сказал, что должен принести еще свечей.

— Не убегайте от меня! — требовала Леда, идя за ним в каморку, где хранились свечи и прочая церковная утварь. — Стойте! Подождите. Да хватит уже! — дверь закрылась у нее перед носом. — Ну уж нет! — она попыталась открыть дверь, войти. Священник с другой стороны навалился на дверь, блокируя ее своим телом. — Вы должны встретиться с моим братом, успокоить его!

— Нет.

— Он нуждается в вас!

— Уходи.

— Это все из-за видений, да? Мир пришел и к вам? — Леда снова попробовала открыть дверь. — Откройте, или я всем расскажу, чего вы боитесь.

— Я ничего не боюсь, — сказал отец Георгиос, но дверь открыл.

— Эти видения не причинят вам вреда. Они лишь помогают нам слиться с природой. Не нужно этого бояться. Дионис повсюду.

— Дионис… — Лицо священника исказилось. — Берегись! — пригрозил он пальцем. — Берегись лжепророков, которые приходят в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные!

— Хватит молоть чушь! — разозлилась Леда. — Я и без вас читала все эти послания. Это всего лишь легенды!

— Нужно верить.

— Только и осталось! — голос Леды начинал срываться.

— На все воля Господа.

— К черту! — Леда замолчала, шумно выдохнула, успокоилась. — Мой брат отрубил себе палец, потому что наслушался вас.

— Твой брат отрубил себе палец, потому что ты наслала на него вожделение. Я видел тот мир, о котором ты рассказываешь. Видел тварей, порочащих своими нечестивыми действами Господа нашего…

— Видели? — Леда снова начала злиться. — И почему же вы не отрубили себе палец? Мой брат мог убить себя. Вы тоже готовы убить себя?

— Значит, вера твоего брата была слаба.

— Вера? Так вот, значит, как вы это объясняете? Просто вера? Да он всегда был самым верующим человеком из всех, кого я знала. А сейчас вы просто отворачиваетесь от него и говорите, что вера его была слаба?

— Не всякий говорящий Мне: «Господи! Господи!» войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца моего Небесного, — принялся за свое отец Георгиос. — Многие скажут Мне в тот день: «Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем изгоняли бесов? И не Твоим ли именем многие чудеса творили?», и тогда объявлю им: Я никогда не знал вас, отойдите от Меня, делающие беззаконие, — голос его стал более уверенным, почти судейским. — Не нужно позволять страху главенствовать над рассудком.

— Правда? — Леда усмехнулась. — Почему тогда вы от меня побежали?

— Я не от тебя побежал. От безумия, которое вокруг тебя, побежал. От мира твоего проклятого, о котором ты всем рассказываешь, сбивая с пути истинного.

— И что же в этом мире вы увидели такого страшного, святой отец?

— Прелюбодеяния, — почти шепотом сказал священник. — Искушение… — он побелел, затрясся, словно с ним случился сердечный приступ. — Я видел девушку… Она… Она зовет меня… Сбрасывает одежду, оставаясь нагой, ласкает себя и… Боже, как заставить ее перестать?! — отец Георгиос заплакал.

— Давно это у вас? — спросила Леда, смущенная этими слезами.

— Со вчерашнего дня. После встречи с тобой. Я все время вижу ее… Господи…

Молитва утонула в рыданиях. Священник упал на колени, закрыл руками лицо. Леда смотрела на него несколько минут, затем покинула церковь. Мир вращался, звенел, словно она еще слышала, как падают слезы отца Георгиоса на старый каменный пол.

— Что с тобой? — спросил Дионисий — принц мира грез.

— Не мешай, — попросила Леда. — У меня инсайд.

— У тебя что?

— Инсайд. Внезапное осознание своих прочно укоренившихся способов переживаний, чувств и реакций на значимых людей.

— Ничего не понимаю, — сказал Дионисий. — Тебе не кажется все это слишком сложным?

— Иногда.

— Иногда? — Дионисий ударил в ладоши. Мир изменился. — А так? — на лице бога появилась улыбка. Заиграла музыка. Менады и сатиры пустились в пляс. — Так все еще сложно?

— Так нет.

— Тогда оставайся с нами.

— А как же мой брат? Мои друзья? — Леда взяла из рук золотовласой девушки по имени Партэния бокал с вином. — Думаешь, они не будут скучать по мне?

— Не знаю, как они, а я скучаю по тебе всегда, — сказала Партэния, обвила ее шею руками и поцеловала в губы. — Даже не скучаю, нет. Мне просто нравится, когда ты рядом. С нами. Нравится видеть тебя такой, какая ты есть. А скучают пусть другие.

— Ты тоже так думаешь? — спросила Леда Диониса, но он, окруженный сатирами, уже забыл о ней.

— Нет. Он забыл не о тебе, — сказала Партэния. — Он забыл о той, кем ты была в своей другой жизни, другом мире, где люди забыли, что такое любовь, желание, страсть. Забыли, научившись получать наслаждение от своих страданий, лишений, истязаний своей плоти. Они притворяются, что не понимают нас, но на самом деле просто боятся утратить свою веру. Их убеждения держат их за горло, заставляя отрицать все, что выходит за рамки их жизни. Они боятся таких, как мы. Боятся настоящих, открытых, свободных. Боятся, потому что мы можем изменить их, можем показать, какова жизнь без нагромождения их сложностей. Скажи, разве ты боишься их?

— Нет.

— А они боятся тебя. Боятся, потому что не имеют над тобой власти. Их изломанный, искаженный мир не имеет над тобой власти. Мир, где за желание любви нужно рубить себе палец. Где страдание возвеличено до божественности.

— Да. Слишком сложный мир.

— Или слишком простой, лишь притворяется сложным.

— Пусть будет что-то среднее. — Леда улыбнулась, вспомнила брата и подумала, что без нее ему будет действительно лучше. Пусть он никогда и не признает этого. Пусть будет все усложнять и запутывать. Даже страдать — эти страдания будут желанны для него.

— Так это значит, теперь ты останешься здесь навсегда? — спросила Партэния.

— Иногда мне кажется, что я отсюда никогда и не уходила, — сказала Леда.

И где-то далеко играла музыка, смеялись танцовщицы и резвились сатиры…

Когда-то Мэл Симондс был хорошим писателем. Когда-то его любили, ждали выхода новой книги. Когда-то критики отзывались о нем положительно, и как-то раз он получил в подарок от признанного миром старого писателя золотое перо. В тот далекий день Симондс был польщен и озадачен. Ему было двадцать. Он послал этому седому мамонту литературы свой рассказ и получил не только ответ с пожеланием успеха и похвалой, но и золотое перо. Позже, много лет спустя, когда хозяин пера был давно мертв, Мэл хотел купить чернил для своего золотого подарка. Но мысль эта так и осталась мыслью, к тому же в творчестве Симондса наступил кризис. Мир, который прежде распускался и оживал на страницах его книг, погас, погиб.

Сначала от прогоревшего автора отвернулись читатели, затем пришли отказы от издательств. Наступила ночь: темная, непроглядная. Годы, потраченные на творчество, вспыхнули, превратились в прах. И вместе с ними в прах превратился, казалось, весь мир. Ничего не осталось. Лишь чертово золотое перо — подарок великого мертвого мастера. Оно лежало на рабочем столе. Мэл Симондс так сильно привык к нему, что уже не замечал — оно просто было частью этого рабочего места и все. Мэл просто смотрел на него и думал, что скоро жизнь оставит его. Эта ставшая вдруг ненужной жизнь.

Нет, он не собирался совершить самоубийство. Порез на руке был случайностью, но Мэлу нравилось смотреть, как кровь растекается по пыльному столу, и представлять, что это конец. Он подумал, что было бы неплохо оставить предсмертную записку. Взгляд заскользил по столу в поисках ручки или карандаша, зацепился за золотое перо.

«Почему бы и нет?» — подумал Симондс.

Он взял чистый лист, макнул перо в собственную кровь… Но что писать? О чем говорить? Мыслей не было. Предсмертных мыслей, которые можно было бы оставить друзьям и родным. Как не было друзей и родных, пожелавших бы услышать эти мысли. Но чистый белый лист все еще ждал. И ждало перо, на котором высыхала кровь.