— Ты должен накормить их, — сказала Тиен.

В соседней хижине умирала дряхлая старуха. Тиен помогла Остину подняться и отвела его к смертному одру, когда старухе оставались лишь несколько вздохов в этом мире.

— Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сделал? — прохрипел Остин. — Съел ее?

— Просто прикоснись к ней.

— Прикоснуться?

Тиен услышала предсмертный хрип старухи, схватила Остина за руку и прижала его ладонь к тощему, иссушенному временем плечу старухи. Близость пищи пробудила пиявок в теле Остина. Он чувствовал, как они, разрывая плоть, передвигаются под кожей к его ладони, вспарывают изнутри кожу, впиваются в плечо старухи и сосут, сосут, сосут… Но боль уходит — боль Остина.

— Пиявки питаются нашей смертью, — сказала на следующий день Тиен, но он подумал, что все должно быть намного проще. Его познания в медицине не были обширны, но их хватило, чтобы представить все те процессы, которые происходят в теле умирающего человека во время агонии.

— Думаю, именно это привлекает пиявок, — сказал он. — Не знаю, что именно, но в этом больше смысла, чем наделять этих тварей мифической силой, называя ловцами смерти.

Потом он подумал о том, что подобных пиявок можно использовать в медицине. Если они способны спасти носителя от смерти, то это может оказаться самым значительным открытием столетия. Вот только…

— Ты знаешь способ, как избавиться от них? — спросил Остин.

— Они выбирают себе носителя лишь однажды, — сказала Тиен.

— И что, нет никакого способа извлечь их?

— Это проклятие, Остин, а не болезнь. Проклятие, которое дарит жизнь.

— И много ты знаешь людей с подобным проклятием?

— Тебя и еще одного.

— Второй тоже кормит этих тварей?

— Каждый месяц.

— Могу я с ним встретиться?

— С ней.

— Что?

— Я — та, вторая.

Остин буквально чувствовал, как изменился его мир — сжался, сузился до размеров этой проклятой страны. Он уже не мог думать ни о чем другом, кроме как сбежать отсюда. Особенно когда приближалось время кормежки. Остин не знал, как Тиен находит людей на грани смерти, — боялся даже спросить. Обычно это были старики или дети из диких племен, которые угасали слишком быстро, чтобы можно было надеяться на спасение.

— Почему бы не отнести одного из этих младенцев в ту яму? — спросил как-то раз Остин Тиен.

— Есть легенда, что когда-то давно именно так и поступали, но после того, как джунгли начали редеть, пиявок, способных спасти, становится все меньше.

Этот разговор состоялся в душном гостиничном номере, когда Остин и Тиен лежали вместе в одной кровати — впервые после его чудесного спасения. И на этот раз, казалось, все было совсем иначе, чем прежде, — дикая кошка Тиен ушла, остались лишь покой и размеренность. По крайней мере, она хотела, чтобы так было. Что касается Остина, то он не мог думать ни о чем другом, кроме мерзких кровососущих тварей в ее теле. В своем теле.

Когда Тиен уснула, Остин оделся и покинул номер. Он хотел сбежать. Сбежать из гостиницы, из города, из страны, из всей этой чертовой части света. Но сначала он планировал прихватить с собой сувенир. Остин забрался в пикап, бросив в кузов чемодан с вещами. Он не заботился о фотокамерах и снимках. Уже не заботился. После спасения он не сделал ни одной фотографии. Лишь колесил по стране, получал из редакции чеки, и следовал за Тиен, которая пыталась вести себя так, словно ничего не случилось.

Остин включил зажигание и, лихо сорвавшись с места, помчался прочь. Он надеялся, что память не подведет его и поможет отыскать место, где пиявки спасли ему жизнь, став его проклятием. Остин надеялся, что ему удастся найти хотя бы одну из них и вывезти из Вьетнама, чтобы уже в его стране ученые исследовали ее и нашли способ удалить этих тварей из его тела.

Остин колесил по джунглям больше четырех часов, но так и не смог бы отыскать место, где пиявки спасли ему жизнь. Не смог бы, доверяя глазам. Нет. Было лишь странное чувство, инстинкт, который вел его, как ведет пчелу обратно в улей, — стоило закрыть глаза — и мир вспыхивает, словно картина. Мир, который Остин видел, когда его полумертвого несли сюда Тиен и подросток. Возвращаются, казалось, не только видения, но и чувства. Боль пронзила Остину грудь. Мимолетная боль, после которой видение тут же растаяло, но он почти был на месте.

Пикап брошен на дороге, вокруг джунгли, но яма с грязной водой там, за кустами. Нужно лишь немного пройти вперед.

Остин замер, увидев десятки крохотных пиявок, которые копошились на дне ямы. В кармане лежала припасенная колба, но он не мог заставить себя наклониться и собрать пару этих тварей. Даже не тварей, нет. Остин понимал, что должен испытывать к пиявкам отвращение, но не мог. Скорее, наоборот — он чувствовал заботу. А под кожей уже начинали шевелиться спасшие ему жизнь пиявки, чувствуя близость своих сородичей. Еще мгновение — и он снова окажется в этой яме, но на этот раз добровольно. Грязная вода скроет его тело.

Остин заставил себя сделать шаг назад, отвернуться. Вода в яме забурлила, словно огромное существо, рождавшее пиявок, тяжело вздохнуло. Может быть, оно поднялось из ямы и сейчас смотрит на него? Остин так и не смог заставить себя обернуться и посмотреть. Одна из крохотных пиявок выбралась из ямы и добралась до его высоких солдатских ботинок, взобралась по брюкам, ища незащищенное тело. Остин осторожно достал из кармана припасенную колбу, накрыл пиявку, сбивая с одежды, и спешно закрыл крышкой.

Словно во сне он вернулся к машине, чувствуя, что за ним наблюдают. Сначала он убеждал себя, что это разыгравшееся воображение, но потом увидел полуголых вьетнамцев, окруживших пикап. Они молчали. Лишь блестели в темноте их черные глаза.

— Почему ты хочешь предать нас? — спросила Тиен.

Она стояла среди полуобнаженных людей, сливаясь с ними, теряясь в этой толпе молчаливого гнева.

— Почему ты хочешь уйти? — снова спросила Тиен.

— Я… — Остин что есть сил стиснул в ладони спрятанную в кармане колбу с пиявкой. — Мне… Мне не место здесь, — выдавил из себя он.

Глаза вьетнамцев вспыхнули ярче, и Остин вдруг понял, что не может различить среди них Тиен, лишь слышит ее голос. Словно вся эта толпа и есть Тиен.

— Мне правда не место здесь, — повторил Остин, решив, что сейчас ему вспорют живот и оставят умирать здесь. Но на этот раз не будет спасения. — Я просто хочу вернуться домой.

Звякнуло разбившееся стекло колбы, которую он сжимал в руке. Боли не было, но когда Остин достал из кармана осколки, кровь заливала ладонь. Крошечная пиявка извивалась, разрезанная пополам. Остин смотрел на нее, пока она не умерла: зашипела, растворяясь, смешиваясь с его кровью и стекая в траву.

— Я не хотел, — сказал Остин вьетнамцам, но вокруг него никого не было. Лишь пустынная дорога да пикап, который обещает сослужить ему последнюю службу, доставив в аэропорт, откуда он улетит домой. Улетит навсегда…

Уже в самолете Остин позволил себе надежду, что все, что с ним случилось в субэкваториальной стране, сможет забыться, растаять дурным сном. Но он не мог перестать считать, сколько прошло дней с последней кормежки паразитов, которые поселились в его теле. Даже когда жена открыла ему дверь их дома, а дети бросились на шею, он все равно продолжал считать…

До новой кормежки оставалось шестнадцать дней, пятнадцать, четырнадцать…

Ломка была необычайно сильной, а врачи, отправившие Остина в больницу после того, как их вызвала его жена, проводили анализы и лишь пожимали плечами.

— Чертовы кровососы! — ругался на врачей Остин. — Чертовы кровососы! — ругался он на пиявок в своем теле. Но так далеко в своей ломке он еще не заходил ни разу. И смерть, казалось, уже стоит в изножье его кровати, хватает за пятки.

В палате для наркоманов было жарко. Пахло потом и мочой. Наркоман на соседней койке лежал, укрывшись матрацем, и стучал зубами так сильно, что у Остина голова шла кругом. Никого другого рядом не было. Ночь. И стук зубов соседа по койке — словно дождь барабанит о жестяную крышу. Стук, способный свести с ума. И еще адская боль, которою врачи отказались заглушить, сославшись на то, что наркоман должен запоминать не только хорошее о своей зависимости.