— Хочешь, я расскажу тебе о том, чем вчера занимались на кровати, где ты сейчас лежишь? — спрашивает он Киссинджера.

— А чем на ней вчера занимались? — спрашивает Киссинджер, уже заранее чувствуя подвох. В его мире никто не занимается сексом в общественных местах. Никто вообще почти не занимается сексом, не говорит о сексе.

— А может быть, пойдем в бар, напьемся и зацепим телок? — предлагает Создатель, читая его мысли.

— Какой-то странный Бог, — говорит Киссинджер. — Неправильный.

— Какое время, такой и Бог, — ворчит Создатель, словно его действительно задели за живое.

— Не думаю, что такой Бог нужен нашему времени. Он скорее подходит этим концертам, которые ты мне показал, этим безумным, порочным людям.

— Ничего ты не понимаешь, бумагомарака. Этим людям как раз и не нужен такой Бог. У этих людей и так с этим никаких проблем. Вот научить их морали и смирению — это да. А ваш мир… Тьфу! Даже говорить тошно.

— Тогда просто верни меня туда и оставь в покое.

— И сделать смерть всех моих детей бессмысленной?

— Каких детей?

— Ангелов, демонов.

— Ничего не слышал о них.

— Они все покончили с собой, бросившись с небес ради вас. Только ты еще слишком молод, чтобы ваше правительство позволило тебе узнать об этом. — Создатель морщится, начиная изображать младенца.

— Хватит издеваться надо мной, — начинает злиться Киссинджер.

— Вот это уже лучше! — одобряет его Создатель. — Это уже похоже на человека. А то превратили мир черт знает во что. Живете в нем подобно резиновым женщинам для секса.

— Кто такие резиновые женщины?

— Это такие… Их еще надувают и… — Создатель заглядывает Киссинджеру в мысли и безнадежно махает рукой.

Женщина. Дайна Коэн. Невысокая, рыжеволосая, с россыпью веснушек на плечах и груди. Создатель подобрал ее, когда они с Киссинджером колесили по стране в украденном микроавтобусе марки «Фольксваген» с большим нарисованным черной краской на капоте трезубцем мира. Дайна много улыбалась и спорила с Создателем о сексуальной революции и связанных с этим запретах Эйзенхауэра. Киссинджер не особенно понимал эти разговоры, но ему нравился голос Дайны, нравилась ее улыбка, нравилось даже, как она курит, хотя дым резал глаза так сильно, что Киссинджер не мог сдержать слез.

Сол так и не понял, когда влюбился в эту девушку. Возможно, это было, когда Создатель впервые напоил его. Или когда во время ночной остановки где-то на краю безлюдной дороги научил курить марихуану. После они втроем сидели на крыше «Фольксвагена» и смотрели на звездное небо, размышляя о пришельцах и глаукоме, благодаря которой людям, страдающим этим заболеванием, можно курить марихуану совершенно законно. А возможно, Сол влюбился в Дайну в тот самый момент, когда она ушла. Выбралась из машины в одном из крохотных городов и помахала на прощание рукой. Создатель чмокнул ее в щеку. Киссинджер не двигался, но Дайна поцеловала на прощание и его. Поцеловала в губы. Обернувшись, Киссинджер смотрел, как дом, где жили родители Дайны, удаляется, и все еще чувствовал ее губы на своих губах.

— Будут и другие, — пообещал Создатель.

— Не хочу других, — сказал Киссинджер, но в этот же вечер напился и проснулся утром с незнакомой девушкой, которой на вид было не больше двадцати.

Номер в отеле пугал, но еще больше пугала девушка, потому что Киссинджер не сразу понял, где находится, и решил, что его теперь точно накажут за подобную связь. Накажут в его мире, в далеком стерильном будущем. Затем услышал, как в ванной кто-то спускает воду. Дверь открылась. Вышел Создатель в махровом халате нараспашку. Его тело, его земное воплощение было худым и бледным. Он сонно зевнул и лег на кровать с другой стороны от Киссинджера. Девушка, с которой они провели ночь, проснулась, поцеловала в губы сначала Создателя, затем Киссинджера, слезла с кровати и начала одеваться.

Киссинджер растерянно наблюдал за ней. Нагота неспешно скрывалась под одеждой. Не отталкивающая и не желанная нагота. Киссинджер ни о чем не думал — боялся думать. Но мысли были. Они приходили издалека, штурмуя стены онемения пониманием случившегося. Когда стены эти рухнули, Киссинджер вздрогнул. Создатель и девушка обернулись, замерли, уставившись на него.

— Я просто… — растерянно сказал Киссинджер. — Я тут подумал… Мы втроем… В эту ночь… — он уставился на Создателя. — Я и ты… — перевел взгляд на девушку, имени которой не мог вспомнить, а возможно, никогда и не знал. — Мы с ним… Мы с ним тебя… — Киссинджер увидел, как девушка кивнула, и выругался так смачно, что сам испугался, не веря, что смог произнести нечто подобное.

Следующие несколько дней у Сола Киссинджера была депрессия. Создатель купил где-то кожаный кнут и предложил Киссинджеру заняться самоистязанием.

— Почему я должен истязать себя? — спросил Киссинджер.

— Ты тридцать три года занимался самоистязанием. Попробуй, может, это поможет тебе сейчас?

— Нет. Не поможет, — сказал Киссинджер, долго перед этим разглядывая кнут. — Где ты вообще достал эту мерзость? — спросил он.

Создатель указал ему на магазин сексуальных игрушек.

— Причем здесь кнут?

— Кому-то нравится.

— Кому может нравиться подобное?

— Но ведь в твое время кому-то нравились твои пейзажные романы о коралловом рифе.

— Пейзажные романы — дерьмо. Но я не могу понять, как можно заниматься сексом и пороть кого-то кнутом.

— Может быть, тебе понравится заниматься сексом, когда будут пороть тебя?

— Фу!

— Тогда относись к этому как к атрибуту. Многим нравится не боль, а сама идея. Понимаешь?

— Не знаю.

— Ну не спеши. Еще поймешь. У нас впереди долгий путь.

И снова Дайна Коэн. Сол Киссинджер встретил ее на концерте Дженис Джоплин, куда притащил его Создатель. Встретил и не поверил своим глазам. Дайна была под кайфом и долго упрашивала Киссинджера принять экстази. Он отказывался ровно пять минут, затем мир вздрогнул, изменился, заплясал россыпью цветов и иллюзий.

Потом были новые путешествия втроем, много пива, марихуана вместо сигарет и мескалин по субботам. После мескалина к Киссинджеру всегда приходил бог кораллов и угрожал забрать его в свое царство.

— Не хочу становиться кораллом! Только не снова, нет! — кричал Киссинджер, убегая в пустыню.

— Какого черта ты говоришь о кораллах? — спрашивала его после Дайна.

— Он написал три пейзажных романа о кораллах, — хихикал Создатель.

— Что такое пейзажный роман?

— Это когда выходишь на берег и пишешь о том, что видишь. Сол писал о кораллах и о том, что с ними происходит.

— А что с ними может происходить?

— Ничего.

— О чем же тогда книги?

— Ни о чем. — Создатель запрокидывал голову и громко хохотал.

— Ты правда писал всю эту муть? — спрашивала Дайна Киссинджера.

— А еще мне нельзя было читать старые книги и смотреть спортивные передачи.

— Почему?

— Потому что я слишком молод.

— Тебе же тридцать лет.

— Тридцать три.

— Ты меня разыгрываешь.

— Сейчас мне самому начинает казаться, что все это был один безумный розыгрыш.

В эти моменты Создатель переставал хохотать и выл на луну, почему-то считая, что это выглядит весьма забавно.

Ребенок. Ребенок Дайны Коэн и Сола Киссинджера. Он не воспринимал его серьезно, пока сам не взял на руки. Это случилось на автостраде, когда они ехали на один из очередных концертов рок-знаменитости, которые так любили Создатель и Дайна, да и Киссинджер уже начинал любить.

Схватки начались внезапно. Дайна выругалась и велела Киссинджеру сворачивать. Факт родить ребенка на обочине дороги ее не беспокоил, куда больше брани с ее стороны было по поводу того, что она пропустит концерт. Потом был час безумия и криков. В своем мире Киссинджер никогда не видел, как рожают женщины, даже не слышал о том, как это происходит, да если бы и знал, то там все равно все было иначе. Не так, как здесь.