На лесопилке гляньте, говорят, давеча днём, шестерых видели, без оружия, в гражданке, но молодые, явно военные.

А ещё чего скажу, в деревне Русаково, что ближе к городу Слоним, бандиты там, грабят всех, кто на подводах, банда Калача, их пятеро, в доме на окраине с нашей стороны, дом большой, добротный. Так говорят, двух беженок держат, может, и комсомолок, видели рядом, с машиной, и грузовик тот во дворе у них стоит, ехали откуда-то с водителем, да и пропали. Девки молодые, понятно, для чего они, да жалко, хоть и комсомолки. Ой, — сбившись и поняв, что сболтнула лишнего, произнесла Ядвига.

— А что в Солониме сейчас? — спросил я, переводя неудобную тему. Ругаться с бабкой не хотелось, она много полезной информации рассказала, да и многие местные не любят советскую власть, эти территории от Польши два года, как отошли по Брестскому миру, и не многим по душе пришлись изменения, которые пришли со сменой власти.

— Бои там идут жуть какие, самолёты бомбят всё, но ваши держатся, крепко стоят, вот только и нимцив много. Так, что по поводу информации? — спросила Ядвига подобравшись.

Я подсел ближе и, чуть наклонившись к ней, ответил:

— Слушай и запоминай, немцы свой порядок установят, и поверь, он пожёстче будет, чем при советской власти. Первым делом всех перепишут, все дворы обойдут, всё пересчитают. Потом установят свою власть и заведут полицаев, которые будут местных обирать да их приказы выполнять. Затем возьмутся за евреев, иудеев, цыган, коммунистов, учителей, руководителей при советской власти и лояльных им. Следом всех сгонят в концентрационные лагеря, которых по округе будут десятки, и всех постепенно убьют. Евреев в первую очередь, у них приказ извести всех евреев и всех, в ком есть еврейская кровь.

— Господи, да тут же две трети таких, и что, всех в лагерь? — воскликнула бабка, прижав руки ко рту.

— Всех, но и это ещё не всё, все эти земли уже поделены и будут розданы солдатам Вермахта, ну, немцам по-нашему, вместе с деревнями и всем хозяйством, а люди на тех землях прав иметь не будут, как крепостные, а то и хуже, так как за любую провинность — смерть, одним словом, рабы.

— Да не может быть, ведь они другое обещали, сама слышала, — опять проговорилась бабка.

— И кто это вам, что обещал? — вмешался в разговор сержант, начав вставать со своего места.

— Так приходили люди, обещали свободу от коммунистов, что новая власть освободит нас, заживём, мол, хорошо, как паны.

— И вы поверили? А ты знаешь, что в Варшаве немцы прямо на улицах, средь бела дня евреев убивали, а потом всех, в ком эта кровь есть в лагеря, и уже оттуда никто не вернулся. Корове, когда на бойню везут, тоже много чего обещают, и покормят, и хлеба вкусного дадут, она и идёт, а там смерть лютая. Поэтому помяни моё слово, всё будет в точности, как я сказал.

— Ну, так откуда я знаю, что ты правду сказал, может, специально наврал?

— Если бы, ладно, только никому, вот вообще, я скажу, что не говорил такого, — сказал я и, нагнувшись ещё ближе, зашептал.

— Немца мы одного взяли, раненый, уговаривал меня отвести его в своим или в больницу, рана в живот, мерзкая, очень кричал. Так он то и поведал, всё, что знал, родственник у него в руководстве Германии. Он-то думал, не война будет, а лёгкая прогулка, как в Европе, за неделю до Москвы дойдут и страну захватят. Он и приехал земли себе выбирать, да такие, где евреев поменьше, их всё равно сжигать будут, так и сказал, что патроны тратить на них запрещено, другими методами убивать будут. И про рабов говорил, что всё население в рабов превратят, так что всё ваше имущество им достанется, а про Варшаву я от других слышал, про чистоту расы, они только свою немецкую признают, а остальные неполноценные расы подлежат уничтожению, а некоторым дозволяться рабами стать, в услужении у них. Вот и думай теперь, хорошо ли вам под немцами будет. Сразу-то они жестить не станут, но цели прописаны и выполнять их точно будут. Помяни мои слова, первыми — евреи пострадают, а потом уже и все остальные, кто здесь проживает, — рассказал я, смотря на расширившиеся глаза бабки, которая мне поверила. А мне это и нужно было, может, ещё успеют уехать или спрятаться от лагерей люди, уж эту информацию бабка не только по деревне разнесёт.

— Ох, что же твориться-то, что твориться, — заохала Ядвига, а мы, поблагодарив за чай, отправились проверять информацию.

— Откуда такие подробности, — подозрительно спросил сержант.

— Сказать не могу, но то, что так будет, могу гарантировать.

— Куда сейчас?

— Вначале к сынку. Потом к вдове, а потом проверим информацию про комсомолок.

— А почему не с них начать? — спросил сержант.

— Эти ближе, да и сбежать могут, а комсомолок на месте может и не оказаться. Дезертир рядом, пройдёмся пешком, техника нас догонит, — сказал я и махнул рукой Архипу следовать за нами.

Дом нашли сразу, постучали, но открывать нам никто не спешил, хотя на подходе видел, как колыхнулась занавеска, техника ехала за нами, поэтому шуму мы устроили немало, тем более для деревни.

— Если не откроете, дверь выломаем, и потом пеняйте на себя, соседи сказали, что вы дома, открывайте! — рявкнул я.

Через минуту в сенях зашумели и нам открыли. Женщина лет тридцати пяти, миловидное лицо с длинной косой.

— Кто вы, что хотите? — испуганно спросила она, загородив проход.

— За сыном вашим пришли, — ответил сержант.

— Каким сыном, нет у меня сына, в армии он, — начала оправдываться женщина, очень сильно нервничая.

Сержант уже перехватил винтовку, собираясь применить силу, но я остановил его.

— Послушайте, пани, у вас есть два варианта: первый, мы входим силой и задерживаем его как дезертира, после чего по законам военного времени обязаны расстрелять, — произнёс я, сделав паузу.

— Как расстрелять? — охнула она, вцепившись в косяк двери.

— Но. Есть и другой вариант, он сейчас сюда выходит сам, говорит, что болел или что вы его заперли, не выпуская, и идёт с нами исполнять свой долг, как обычный солдат, без всяких судебных разбирательств за дезертирство, — ответил я.

— Как без разбирательств? — попытался возразить пограничник, — Да мои товарищи гибли на границе из-за таких, как он, кто сбежал.

— В увольнительной он был, не пустила я его, никуда он не сбежал, — возразила женщина и осеклась, поняв, что проговорилась.

— Ну, вот и выпускайте его. Под мою ответственность, сержант. Тебе боец нужен или конвоируемый преступник?

— Ладно, сделаем вид, что не мог явиться в связи с тяжёлыми обстоятельствами болезни матери. Но только в виде исключения, — посмотрев на меня, ответил сержант.

— Минуту, дайте попрощаться, — попросила женщина и пошла в дом, а мы за ней.

За столом сидел молодой парень, в гражданской одежде, опустив голову и не поднимая глаз.

— Доложить по форме, — приказал сержант, а парень подскочил, встав смирно.

— Красноармеец Юнтулов Игорь Игоревич.

— Две минуты привести себя в надлежащий вид и на выход.

— Есть, — ответил парень, бросившись собираться, а мы вышли из дома на улицу.

— Куришь, Станкевич?

— Нет.

— Правильно, и я тоже. Но закурил бы, как ты их всех, прям зависть берёт, в кого такой умный.

— Не серчай, сержант, все мы люди, все можем ошибиться и оступиться. Вот он оступился, и шанс ему нужно дать, тем более неизвестно ещё, переживём мы завтрашний день, или нет, не говоря уже про сегодняшний. Слышал, что бабка сказала, Слоним немец штурмует.

— Да и отсюда канонаду слышно, да и самолёты весь день летают, только вот преимущественно не наши, а немецкие.

Солдат вышел через пять минут, и, проверив документы, сержант велел ехать на танке, к следующему дому, договорившись, встать с двух сторон. Первым ехал танк с сержантом в башне, а я ехал следом, поэтому приказал сразу зарулить на задний двор, и мой бронетранспортёр проломил невысокие ворота, заехал во двор, а я навёл пулемёт на дверь, сам выглядывал из башни, подумав, что нужно обзавестись касками.