— А мотоциклы?

— Потом вернёмся, нужно осмотреть Пахома, и если он в порядке, он поведёт второй броневик, танк пока не будем трогать, вторым рейсом съездим. Надо только белую тряпку повесить, чтобы наши не обстреляли, когда в город заедем, — сказал Архипу, и он пошёл осматривать Пахома, доставая бинт, которые я раздал каждому ещё перед выездом.

Собирались быстро, оружие закидывали в кузов, туда же перенесли убитых Рахмановых, положив тела братьев в стороне и прикрыв их брезентом. Осторожно в бронемашину ко мне перенесли стонавшую Акулину, посадив на кресло рядом с водителем. Я сел в первый броневик, там было нормальное управление, похожее на автомобильное без рычагов, поэтому должен справиться, тем более что двигатель работал и не нужно его заводить.

Завал расчистили частично, мотоциклы отогнали на триста метров и спрятали в лесу, туда же отогнали танк и второй бронетранспортёр, оставив разбитые немецкие мотоциклы. Трупы солдат закинули в кузов второй машины. Таким образом, не оставив на месте сражения ничего, гранаты, которые так и не использовали, забрали с собой, пригодятся в следующий раз. Как бы мы ни торопились, но времени ушло почти полчаса, и моя двоюродная сестра к моменту выезда уже потеряла сознание, поэтому ехали достаточно быстро. Про белый флаг не забыли, хотя всё равно патруль, испугавшись, пальнул в воздух и попытался сбежать. Но я посигналил и велел возвращаться.

Меня признали, и пост вернулся, но тревогу в городе уже подняли, и когда мы остановились у больницы, оттуда уже настороженно выглядывал в окно лётчик с пистолетом в руке.

Увидев меня, он не сразу признал, а разглядев, облегчённо выдохнул, что я заметил даже на расстоянии. Врач Агриппина Илларионовна Шип появилась сразу, как увидела меня, а с ней и медсестра, бросились вначале ко мне, увидев, что прижимаю руку и иду, весь скривившись, но я кивнул на пассажирскую дверь, и когда открыл, вопросов уже не задавали. Фельдшер с Мариной сами вытащили Акулину, на непонятно откуда появившиеся носилки и бодро потащили в больницу, оттеснив меня. Мне ничего не оставалось, как последовать за ними внутрь.

Осматривали прямо при мне, перебрасываясь только им понятные терминами, про приникающее и прочее, в чём я не разбираюсь. Но, судя по всему, операцию по извлечению пули они будут проводить прямо сейчас. Закончив с осмотром, фельдшер обратил внимание на меня.

— Так, а у тебя что? Давай показывай, потом не до тебя будет.

— От противотанкового ружья ушиб сильный, можно и потом, — тихо проговорил я, хотя болело очень сильно, и видно, это отражалось на моём лице.

— Что и как, здесь решаю я, снимай рубаху, — твёрдо произнесла врач, а мне осталось только подчиниться.

Под рубашкой обнаружился огромный синяк, который рос практически на глазах, как и припухлость всего плеча. Агриппина Илларионовна тщательно ощупала всё плечо и руку, заставила проделать несколько манипуляций, после чего вынесла вердикт.

— Сильный ушиб, если сейчас приложить лёд, то через пару дней всё пройдёт, а завтра даже сможете рукой шевелить. Так, Марина, иди на ледник и тащи большой кусок, в полотенце заверни, и молодому человеку отдашь. А вы сейчас идёте в палату, ложитесь там, заворачиваете лёд в полотенце и прикладываете к плечу равномерно по очереди на все участки, где боли. И так до тех пор, пока я не скажу, после операции я приду и проверю, там и выдам окончательный вердикт. Всё бегом, операцию откладывать нельзя, чем раньше извлечём пулю, тем больше у неё шансов поправиться, — раздала указания фельдшер, и мне ничего не оставалось, как отправиться в палату, голым по пояс.

— Ну ты и красавец, — произнёс лётчик, когда я вошёл в палату, — С кем ты так столкнулся?

— С немецкой бронетанковой колонной, вот, пожинаю последствия, — сухо проговорил я, укладываясь на кровать прямо в сапогах, свесив их набок.

Лётчик сразу посерьёзнел и спросил:

— Большие потери?

— Двух братьев убило, и двоюродную сестру серьёзно ранило.

— Но ты, я смотрю, с трофеем? — спросил летун, кивнув в сторону окна.

— Да, это так, лёгкий броневик, не броневик, а недоразумение. Броня слабая, огневая мощь из одного пулемёта МГ-34, вот, собственно, и всё. А вот два бронетранспортёра на гусеничном ходу и лёгкий танк — это уже поинтересней, но тоже не броня, а так, противопульная защита. Должны сейчас будут подъехать за ними, — сказал я, прикрыв глаза.

— Да ты врёшь, сам же говорил, у тебя восемь человек с утра по спискам было, а сейчас целую немецкую колонну захватил, практически без потерь, — возразил лётчик, а меня это взбесило. Возможно, сказался пережитый стресс, возможно, большое плечо, а, возможно, и всё сразу.

— Без потерь? — взвился я с кровати, охая от стрельнувшей боли. — Их отец, коммунист, уехал в Брест и пропал, два парня записались добровольцами, без опыта, без знаний, с одним желанием родину защищать. Да у них молоко на губах не обсохло, с какой стороны за пулемёт держаться не знали толком, а я их — против танка и бронетехники. Их там, почитай, взвод был, опытных солдат, умелых, черти их подери. Мы им засаду, а они даже не растерялись. Не успели начать обстрел. А они уже одну огневую точку подавили, вторую прижали. Там девчонка, комсомолка, двадцать лет, за пулемётом стояла, а рядом её напарника убило, прямо на её глазах. Она пороху толком не нюхала, куда я их посла. Чем думал, дурак, считал, что правильно делаю, нужно было самому, по-тихому, за несколько подходов, тактикой малых ударов, — коря себя, произнёс я.

— А ну, отставить истерику! — рявкнул не своим голосом лейтенант, да так, что даже бойцы на койках вытянулись, настолько командный голос у него оказался.

— Всё ты правильно сделал, не останови их на подступах, они бы в город въехали, а здесь гражданские ещё не эвакуировались и больница. Что бы было, ты об этом думал? Положил взвод немцев, потеряв два человека, это не цена, я тебе скажу. Каждый из нас готов к размену один на один, а ты истерику закатываешь. Как девчонка, а не командир народного ополчения.

В этот момент в палату забежала Марина, положила на край тумбочки полотенце с огромным куском льда внутри. Я молча взял и, шипя от боли, улёгся обратно, приложив к опухшему плечу, прикрыв глаза, чтобы подавить слёзы, выступившие на глазах.

Прошло минут пять, как за окном раздался шум моторов.

— Смотри. Не соврал Ворошиловский стрелок, действительно, трофейная техника едет, два гусеничных броневика, с пулемётами. А где же танк? — спросил красноармеец, лежавший у окна и смотревший на улицу.

— Водителя не нашлось, второй ходкой заберут, из местных возьмут кого и сгоняют второй раз, здесь недалеко, — уже спокойней ответил я, так как холод начал проникать в тело, остужая его и убирая боль.

— Прости меня за резкие слова, но и ты пойми, комсомолец, войны без потерь не бывает, а у тебя и не потери вовсе, считай, погрешность, и как командир, ты должен это понимать. Отправлять людей на смерть, зная, что они могут не вернуться, — это ноша всех командиров, тяжёлая, но кто-то должен её нести, и раз ты взялся за это, то не устраивай истерик. А сейчас успокойся и давай рассказывай всё по порядку, как было, а парни вон запишут в двух экземплярах, чтобы тебе в боевой журнал внести, пока всё помнишь, — уже спокойней произнёс лейтенант.

Делать было нечего, и я подробно, в деталях рассказал, как устроил засаду, ещё повторил, как утром напал на тот же отряд немцев. За это время, Акулине сделали операцию и перевели в палату, а на улице в это время происходило другое действие.

Валуева, пользуясь тем, что мой заместитель, набрала мужиков, умеющих обращаться с техникой, и отправились они на место боя, откуда вывезли всё, включая разбитые мотоциклы. Трофейную технику расставили в ряд, на длинный стол выложили трофейное оружие, поставив рядом охранников, а отдельно выложили трупы немецких солдат. Жители города собирались рядом, рассматривая всё это невиданное до сего дня. Обоих братьев положили на скамейки, а им уже делали гробы и скоро должны будут привезти. Рядом стояли друзья и родственники, знакомые, кто-то плакал, кто-то просто стоял с угрюмыми лицами.