— Для таких, как мы с вами, этот выстрел стал бы смертельным, — сказал врач, пока они с Харри торопливо шагали по больничному коридору. — Но этому пациенту когда-то вживили титановую пластину в грудь.

— Пластину?

— Да. Мы ставим такие пластины, когда требуется восстановить грудную клетку после тяжелых травм, например в автоавариях, или таких болезней, как рак.

— И все же, — заметил Харри, — с трудом верится, что тонкая пластинка способна остановить пулю, выпущенную в упор.

— О, она бы и не остановила. — Врач и Харри посторонились, пропуская санитара с каталкой. — Будь это настоящая пуля, пациент был бы мертв. К счастью, никакой пули не было.

— Что вы имеете в виду?

— Это был холостой патрон. Из тех, что используют...

— В кино, — сказал Харри.

— Вот именно. Но если прижать ствол прямо к груди и нажать на спуск, велика вероятность, что пороховые газы пробьют мягкие ткани и разорвут сердце. Я такое уже видел. Вы ведь, наверное, слышали про Брэндона Ли? Его убили на съемочной площадке как раз выстрелом холостого патрона.

— Угу.

— В нашем же случае повреждены только мягкие ткани перед пластиной. Понимаю, при таком количестве крови всё могло выглядеть жутко, но кровопотеря была вовсе не такой смертельной, как казалось.

— Но он был без сознания. Разве это не из-за кровопотери?

— Нет.

Они свернули направо в следующий коридор.

— Нет?

— Пациент был напичкан препаратом, который судмедэкспертам ещё предстоит детально проанализировать. Все, что я могу сказать: речь идет о мощном депрессанте центральной нервной системы — веществе, которое заглушило сигналы тревоги в ЦНС. Передозировка им смертельна, но здесь, к счастью, все обошлось. Полицейский в форме, дежуривший у двери в палату Грипа, узнал Харри, кивнул и открыл перед ними дверь.

На единственной в палате койке полусидел бледный Кнут Грип. Его грудь стягивала широкая повязка, и он пил воду через соломинку.

— Оставлю вас наедине, — сказал врач и удалился.

Харри проводил его взглядом, после чего повернулся к Грипу. Тот криво усмехнулся: — А где цветы?

— Если бы я и зашел в цветочный магазин, то только за венком, — ответил Харри и придвинул стул от окна к койке. — Но ты выглядишь так, будто тебя пора выписывать.

Грип попытался пожать плечами, но это движение заставило его поморщиться от боли.

— Они тоже так говорят, — простонал он. — Ещё я слышал, что это ты меня нашел. Спасибо, Харри.

— Пустяки, я просто делал свою работу.

— Принимать благодарность за свою работу не возбраняется, знаешь ли.

— Ладно, спасибо на добром слове, — улыбнулся Харри, доставая блокнот и разыскивая по карманам ручку. — Значит, у тебя там вшитая броня, как я понимаю.

— Да, несколько лет назад у меня был рак грудной стенки. Выходит, этой пластине я обязан жизнью.

Харри щелкнул кнопкой ручки: — Ты готов вкратце описать мне, что произошло?

Харри увидел, как в покрасневших глазах Грипа поднимается отчаяние, которое он не знал как истолковать.

— В том-то и дело, Харри. Я ни хрена не помню.

— Я имею в виду то, что случилось перед тем, как все померкло.

— Я понимаю. Но я правда не знаю. Последнее, что я помню, — как вернулся домой и собирался разогреть порцию «Фьордланн». А потом словно занавес опустили.

Харри посмотрел на Грипа: — Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто в тебя стрелял?

Грип кивнул: — Меня, похоже, накачали какой-то дрянью. Но я и этого не помню.

— Ладно, — сказал Харри, глядя на чистый лист блокнота. — Кто был у тебя перед тем, как всё померкло?

— Я. И Джеронимо. Ну, мой пес. А что вы сделали с?..

— Олегу пришлось забрать его, чтобы он не затаптывал место преступления сильнее, чем уже успел. Но сейчас он в приюте «Солплассен», и с ним все в порядке.

— Хорошо. Ещё раз спасибо.

— И все-таки... совсем пустота? Никаких деталей, вообще ничего? Это может быть какая-то отрывочная, бессмысленная вещь. Что-то, что кажется тебе сном, к примеру.

Грип покачал головой: — Врач говорит, память, возможно, еще вернется.

— Будем надеяться. Когда мы виделись в прошлый раз в кинопарке, ты обмолвился, что подозреваешь одного человека и должен это проверить.

— Да? Я так сказал?

— Ты и это забыл?

— По всей видимости.

— М-да. Ты вообще как, Грип?

Грип закатил глаза. — Трудно сказать. Голова кружится, вся грудь горит огнем, но соображаю я вроде нормально, если ты об этом.

Харри убрал блокнот обратно в карман. — Маловероятно, что преступник попытается закончить начатое теперь, когда знает, что ты под нашим присмотром, но охрану я к тебе все равно приставлю.

— Нет, — твердо отрезал Грип. — И речи быть не может.

— Почему?

— У нас свободная страна, и я не хочу, чтобы меня пасли. Буду осторожен, и на этом всё. Баста.

Харри долго смотрел на лежащего на койке мужчину. Большинство людей без колебаний смирились бы с неудобством иметь телохранителя под боком, если без него рисковали расстаться с жизнью. Но, разумеется, бывали и исключения. Харри, пожалуй, и сам был одним из них.

— Посмотрим, Грип, но парень за дверью все равно останется. Наберешь меня сразу же, как только что-то вспомнишь?

— Само собой.

Шагая по парковке больницы, Харри ломал голову над тем, как поступить с Грипом.

Потому что тревожила его вовсе не потеря памяти. А то, что он ни секунды не верил, будто Кнут Грип говорит правду.

Он сел в машину и завел двигатель. Проверил телефон. Сообщение от Катрине.

Это уже становилось привычным рефреном: стоило ему сесть в машину, как приходило сообщение о новом фильме.

«Шестнадцатимиллиметровая пленка из камеры Роберта Брандта. Её проявили».

Харри закрыл глаза, пока остальные в зале совещаний смотрели запись в третий раз.

Казалось, внутри него разверзлась космическая черная дыра — точка, которая притягивала и пожирала все человеческое, что в нем ещё оставалось, и требовала большего. Требовала пищи. Чего угодно. Спиртного. Секса. Крови. Даже боли, если это могло удержать смерть на расстоянии вытянутой руки.

Все произошло на удивление буднично, и, возможно, именно поэтому так потрясало. Будто человек решал не самую сложную техническую задачу — к примеру, как забраться в гамак.

Первое, что они увидели, — как Роберт Брандт (который, по всей видимости, сам и включил камеру) подошел к стоявшему посреди кадра низкому деревянному стулу. Он поднялся на стул, накинул веревку с висельной петлей на шею, повернулся к камере. Согнул колени, пока верёвка не натянулась. А затем — осторожно, будто опасаясь повредить стул, — качнул его ногой так, что тот повалился. Запись была без звука, зернистой и с небольшими помехами; никакой предсмертной пляски не было — лишь три судорожных подергивания тела через несколько секунд, похожих на вздрагивание ребенка перед засыпанием. Эти толчки заставили покойного повернуться сначала вправо, потом влево, затем на пленке последовала ещё одна, почти незаметная склейка, после чего тело висело совершенно неподвижно последние две минуты этого трехминутного ролика.

Не сам переход от жизни к смерти разверз черную дыру внутри Харри. Хотя круглые темные очки Брандта в стиле Оззи скрывали глаза, они не могли скрыть сомнамбулическое равнодушие человека, который уже сделал свой выбор, который уже мертв. Отчаяние — да, но и решимость. Но даже это не открыло бездну в Харри. Все дело было в том, что он увидел в этом себя — собственные суицидальные фантазии, преследовавшие его сразу после смерти Ракель.

— Вот и всё, — услышал он голос Малика, но продолжал держать глаза закрытыми. — Три минуты, как раз вся катушка. Больше похоже на домашнее видео, чем на то, что мы видели раньше.

Раздался голос Катрине: — Возможно. Что думаешь, Хильде? Его язык тела о чем-то нам говорит?

— Пожалуй, — сказала Витт. — Как специалист я, разумеется, могу сделать выводы по невербальным сигналам, но их всегда нужно рассматривать в контексте. Здесь контекст настолько экстремальный, что судить трудно. Чтобы совершить такое, человеку приходится полностью подавить чувства. Либо посредством того, что мы называем диссоциацией, либо благодаря способности префронтальной коры блокировать импульсы амигдалы. Первое происходит неосознанно, в то время как второе — подавление чувства страха — обычно требует тренировки. Как у солдат, пожарных или...