Но лучшее я оставил напоследок.

«Мишени»[26] Питера Богдановича, 1968 год. Не чувствуй себя дураком, если ты никогда не видел этого фильма и даже о нем не слышал. Впрочем, нет, чувствуй. Богданович — вундеркинд, чей талант со временем угас, — сам написал сценарий, срежиссировал картину и сыграл в ней одну из ролей. Если выразиться просто — это история о человеке, который в один прекрасный день решает стать массовым убийцей. Прошу прощения, нет, неверно: здесь нельзя сказать «просто». Потому что в этом-то всё и заключается. И это совсем не просто. Это чудовищно сложно. Или же настолько сложно, насколько ты сам того захочешь, ведь тебе никто не навязывает никаких объяснений. Именно такой будет и история, которую творю я сам. Ты сможешь разделить её и сам сочинить себе объяснение — я знаю, оно тебе необходимо. Необходимо потому, что ты не можешь смотреть в черную бездну и не пытаться представить, будто там что-то скрывается. Ведь мысль о том, что тьма — это всего лишь тьма, пустое ничто, невыносима, не так ли? Как, впрочем, и всякая истина. Именно для этого нам и нужны религии и кино. Нам необходимо утешение и вера в то, что у всего происходящего есть глубокий внутренний смысл.

К сожалению, «Мишени» — единственная честная работа, которую создал Богданович. Сейчас я буду её смотреть. Черпать вдохновение. А потом настанет моя очередь.

Харри стоял в гостиной и слышал, как Ламай Неслунн объясняет детям в детской, что к ней пришли, так что им нужно пока побыть там и поиграть. Он рассматривал фотографии, висевшие над тиковым комодом. На одной были Биргер Неслунн, Ламай и двое детей на лыжах. На другой — Ламай перед большой кинокамерой в окружении молодой женщины и мужчины, в котором Харри, как ему показалось, узнал актера. И ещё одна — Биргер Неслунн и Ламай вместе с пятью другими людьми под пальмой перед мечетью.

— Моя семья в Таиланде, — сказала Ламай.

Харри повернулся к ней.

— Провинция Сатун. На юге, на границе с Малайзией, — добавила она и жестом пригласила его присесть на стул возле журнального столика.

— Я знаю, там в основном живут мусульмане, но вы ведь буддистка, верно? — спросил Харри, когда они уселись.

Она посмотрела на него вопросительно.

— В прихожей слегка пахло благовониями, — объяснил он. — Подумал, может, у вас есть домашний алтарь.

Она кивнула.

— Расскажите, как вы попали в Норвегию?

Она вздохнула.

— Тяжелые были времена, когда я там жила. Туризм тогда ещё не был так развит, как сейчас. Не то что в Краби или Пхукете. Отец был рыбаком. Получил травму, работать не мог. Семье нужны были деньги. Моя старшая сестра знала одну девушку, которая уехала из Бангкока в Норвегию. Та позвонила и сказала, что мы можем устроиться в массажный салон, им как раз нужны были девушки. Хозяин выслал деньги на авиабилеты, и мы с сестрой уехали.

— М-да. Понимаю. Массаж в смысле...

— Да. Если клиент просил об этом и соглашался на цену. Но им нельзя было прикасаться к нам, и никакого секса.

Харри не услышал в её голосе ни стыда, ни боли, ни желания защищаться.

— Там вы и встретили Биргера?

Он перехватил её жёсткий, точно кремень, взгляд.

— Простите, — поправился он. — Я имею в виду вашего мужа. Биргера Неслунна.

Она снисходительно кивнула.

— Ему нужен был обычный массаж. Он много работал, мучился со спиной. И приходил часто. Мы разговаривали, подружились. В один прекрасный день он пришел и сказал: «пен йанг рай банг».

— «Как дела»?

— Вы знаете тайский?

Харри покачал головой.

— В свое время я расследовал убийство в Бангкоке.

— Мое сердце растаяло от того, что он выучил эти слова. Ведь у Биргера, мягко говоря, не было выдающихся способностей к языкам.

— Но у вас-то они есть?

Она улыбнулась.

— Я работала над этим. Язык — это власть. И мне не хотелось, чтобы люди вокруг имели надо мной власть просто потому, что они лучше знают язык. К тому же я понимала, что у меня, скорее всего, родятся дети, которые будут говорить по-норвежски. Перейдем к вашим вопросам?

Харри кивнул. Он посмотрел на лист с вопросами, которые прислала ему Катрине Братт. В сущности, это были как раз те вопросы, которые он и сам собирался задать.

Есть ли у вас предположения о том, что могло произойти? Знаете ли вы, были ли у вашего мужа враги, и если да, то какие именно? Знаете ли вы кого-то, кто видел, как вы входили или выходили из подъезда, и может подтвердить время? Было ли у вас или вашего мужа огнестрельное оружие? Страдали ли вы когда-либо психическими заболеваниями, проходили ли обследование или лежали в психиатрической клинике? Есть ли вероятность, что это вы застрелили мужа, но просто не помните об этом?

На все вопросы она ответила «нет» и выдержала паузы, служившие для Харри психологической присоской: большинство людей не выдерживают затянувшегося, неловкого молчания и начинают говорить сами.

— Давайте вернемся к огнестрельному оружию, — сказал Харри. — Согласно оружейному реестру, у вашего мужа было разрешение на ношение пистолета «Вальтер». Вы можете показать, где он сейчас?

Она покачала головой.

— Он потерял его давным-давно. Мы стреляли в рыбу... как она называется... с большими зубами, водится в камышах.

— Щука?

— Да, щука. Мы стояли в лодке, я светила на воду, и когда показалась щука, Биргер выстрелил. Но я никогда раньше не слышала грохота выстрела, так сильно испугалась, что потеряла равновесие и повалилась прямо на него. Пистолет упал в воду, и мы его так и не нашли, хотя на следующий день ныряли за ним. Точнее, ныряла я. У меня это получалось лучше, чем у него. В Таиланде мы много плавали под водой.

— Вы с мужем часто стреляли в рыбу?

— Нет, только один раз. Мы тогда только познакомились, выпивали на даче, были немного... навеселе. Мы так хохотали потом, лежа в лодке. Пистолет утонул, но Биргер сказал, что это ерунда. Мы просто смеялись.

Она по-прежнему полностью контролировала свой голос, но Харри заметил, что на её глаза навернулись слезы.

— Так, посмотрим, — произнес Харри, переводя взгляд на лист бумаги, чтобы создать видимость, будто он следует стандартному опросному листу. — Вы заметили пропажу каких-нибудь вещей, которые могли забрать грабители?

— Нет. Если не считать того, что дочка говорит, будто пропали часы, которые ей подарили на Рождество. Но я не верю, что воры позарились бы на часы за пару сотен крон и больше ничего не взяли.

— Согласен. Вы с мужем в последнее время ссорились?

— Нет.

— Вы знаете, изменял ли вам муж?

— Да.

— Вот как. И с кем же?

Она вздохнула.

— Да, я знаю, изменял ли он мне. И он не изменял.

Харри совсем забыл о более логичной структуре тайского языка, не знающей двойного отрицания.

— Вы уверены?

Она снова вздохнула.

— Вы женаты?

— Был. Я вдовец.

— Мне очень жаль. Но тогда вы ведь понимаете, верно?

— Изменяла ли она мне?

— Было ли у неё что-то, что могло стать проблемой для того, что связывало вас двоих. Если нет, то она не изменяла. Вот и Биргер не изменял. Он никогда бы не сделал ничего, что могло повредить семье. Семья была для него всем.

Её взгляд и голос оставались твердыми. Харри был практически уверен, что она говорит правду.

— Вообще-то, я солгала, — сказала она, словно отвечая на его мысли, и Харри непроизвольно втянул носом воздух, проверяя, не выделяет ли он какой-нибудь уловимый запах.

— О том, что он изменял?

— Нет, о ссорах. — Она тяжело вздохнула. — Мы поссорились за день до его смерти.

— Вот как. Из-за чего?

— Из-за денег.

— Не могли бы вы рассказать подробнее?

— Он взял взаймы у... ну, у людей, с которыми лучше не связываться.

— Например?

— Я не знаю, кто они такие. Знаю только, что сумма была огромной и он вовремя не вернул долг... срок платежа прошел.