— Антон, они не дураки.

— Как раз наоборот, они именно дураки. — Режиссер поднялся. — К сожалению — и к счастью для нас. Отправь Теа к моему вагончику, когда она смоет грим.

Кида Ширер глубоко вздохнула.

— На сегодня всё, народ! Вызывной лист на завтра уже разослан, мотор — в девять ноль-ноль!

На потолке, мигая, зажглись люминесцентные лампы, и таинственная атмосфера тут же испарилась.

Кида подошла к Кнуту Грипу. Она была на голову выше его, но он превосходил её шириной плеч.

— Привет, Грип. Все ещё проблемы с краном?

Кнут Грип кивнул. Он не просто работал грипом — человеком, отвечающим за установку и движение камеры, — в какой-то момент он даже официально сменил фамилию на Грип, и теперь его только так все и звали.

— Барахлит телескопический механизм, но к завтрашнему утру я все налажу. И сверхурочные за это выставлять не буду.

— Спасибо, Грип.

Пожилой механик положил руку на плечо молодого помрежа.

— Ты слишком молода, чтобы так изводить себя, Кида. Уж лучше пусть фильм катится к чертям без инфаркта, чем с ним. Понимаешь?

Кида бледно улыбнулась.

— Постараюсь запомнить.

— Знаю я, как это бывает. Ты думаешь, что если мы выбьемся из бюджета, тебе больше никто не предложит работу. Но если фильм выйдет хорошим, про перерасход никто и не вспомнит. Поверь мне.

— Спасибо, но на своём следующем фильме я планирую сама быть режиссером.

Грип рассмеялся.

— Знаешь, все помрежи, с которыми я работал, мечтают об этом, но ты, чёрт возьми, первая, от кого я услышал это вслух.

— О, не только помрежи, — Кида закатила глаза. — Каждому на этой площадке кажется, будто в нем дремлет великий режиссер. Даже гримерше.

— Но по-настоящему он дремлет только в тебе?

— Именно.

Грип громко расхохотался, и Кида тоже улыбнулась.

— Плохие новости.

Грип и Кида повернулись на тихий голос. Это был сценарист Роберт Брандт в своей черной водолазке.

— Нас закрывают? — предположила Кида.

Брандт безучастно посмотрел на неё, словно никак не мог вспомнить, кто она такая.

— Ты слишком молода, это новость для тех из нас, кто её помнит. — Он повернулся к Грипу. — Фелиция Хени умерла.

Грип кивнул.

— Слышал за обедом. Грустно. Действительно грустно.

Брандт убрал со лба зализанную тонкую прядь.

— Её убили.

— Да, об этом я тоже слышал.

— Вот как. И остальные тоже знают?

— Скорее всего, да.

Возможно, Грип ошибся — Роберт Брандт был странным типом, которого трудно раскусить, — но не промелькнуло ли в его лице разочарование? Наверное, Брандту хотелось самому стать вестником смерти, да ещё и приправить новость тем, что Фелицию убили. Ему хотелось увидеть первую реакцию. Что ж, в природе любого сценариста заложено желание делиться тем, что вызывает эмоции. Впрочем, он мог и ошибаться.

— Я на всякий случай предупрежу тех, кого это касается, — сказал Брандт, развернулся и ушел.

Грип и Кида проводили его взглядом.

— Ну так что, — спросила Кида, — к завтрашнему дню кран будет готов?

Автостоянка «Фильмпарка» была почти пуста, когда Грип полтора часа спустя зашагал сквозь вечернюю тьму к своему «Пассату». Кран снова работал, но Грипа беспокоило, надолго ли его хватит, — технике явно требовался капитальный ремонт. Ну да ладно, на перенесенный матч «Ливерпуля» против «Брентфорда» он вполне успевал, да и Джеронимо насыпал в миску достаточно корма.

Он снова обратил внимание на засыпанную снегом, занесенную сугробами легковушку в самом дальнем углу возле павильона Б. Она стояла там с самого начала съемок две недели назад; возможно, владельцу просто требовались провода для прикуривания. Он подошел к машине, решив выяснить, чья она, смахнул снег с бокового стекла и достал с пояса маленький светодиодный фонарик.

Прежде чем направить луч света на стекло, в его голове промелькнула дикая мысль. Что внутри кто-то сидит. Кто-то, кто сидит там уже очень давно.

Его передернуло. Он посветил внутрь салона.

Луч скользнул по пустым передним сиденьям и зацепил подвешенную к зеркалу заднего вида модель самолета. Задние сиденья были сложены. Просторное багажное отделение было завалено серыми мусорными мешками. Под ними угадывалось что-то объемное, возможно, свернутый ковер. Поверх мешков лежали бензопила, моток синей нейлоновой веревки и два рулона скотча.

Грип поводил фонариком по салону, но так и не заметил ничего, что подсказало бы, что здесь не так, неладно ли тут вообще хоть что-то или кто хозяин машины. Он выключил фонарик. Снова осмотрелся. Вгляделся в темноту улочки между съемочными павильонами. Не послышались ли ему шаги?

Он снова посмотрел на машину. Конечно, можно было бы расчистить номерной знак, пробить владельца по базе в сети и позвонить с предложением помочь, но навязываться с помощью тоже не стоило. К тому же совсем скоро «Ливерпулю» предстояло вступить в бой, а бросить команду в беде он никак не мог, правда ведь?

Я стою у окна в тёмной комнате и смотрю на него возле машины там, снаружи. Кто-то назовёт это обыденным, но для меня эти моменты, когда жизнь подражает искусству, по-настоящему волшебны. В этом и заключается истинная суть кинематографа. Ты смотришь на людей, занятых своим делом и совершенно не подозревающих, что за ними наблюдают. Ведь они не знают об этом — они пребывают в счастливом или несчастном неведении, полностью открытые нашему взору. Я знаю, что именно он видит в машине, но мне неизвестно, какие мысли или подозрения это в нём пробуждает. Способность к ассоциациям у всех разная, полагаю, это вопрос интеллекта и воображения. Он отворачивается от машины, и я понимаю, что магия момента рассеялась: он что-то почуял, потому что оглядывается по сторонам. Правда ли, что люди способны чувствовать на себе чужой взгляд?

Надеюсь, что да.

Надеюсь, когда взгляды наконец обратятся на меня, я смогу это ощутить. Эта мысль, конечно, немного пугает, но, думаю, я сумею получить от этого удовольствие. Ведь это произойдёт, обязательно произойдёт. Просто ждите.

Прожекторы стадиона «Фрогнер» так слепяще отражались от ледяного катка, что Харри без лишних раздумий нацепил солнцезащитные очки Ray-Ban Wayfarer — рождественский подарок от Харри для Харри в этом году.

— Дядя Халли? — Герт крутился на детских коньках, скорее повиснув на огромном мужчине, чем опираясь на него.

— Да? — отозвался Харри, шаркая подошвами по льду. Грубые подошвы его ботинок Dr. Martens обеспечивали достаточное сцепление со льдом, так что до сих пор они не растянулись, но четырехлетний малыш перекладывал все больше работы на Харри, который уже начинал чувствовать молочную кислоту в бедрах.

— Мама плинесла какао.

— Ага. Спросим, даст ли она нам попробовать?

— Да-а!

Харри направил Герта лавировать между другими катающимися в сторону Катрине Братт, которая сидела на скамейке, прижав телефон к уху. Заметив их, она свободной рукой вытащила из рюкзака термос и протянула Харри. Тот налил какао в крышку-чашку и отдал Герту.

Две девочки-подростка на белых фигурных коньках резко затормозили перед их скамейкой.

— Он такой милый. Можно мы покатаем его за ручку?

— Позже, пожалуй, — улыбнулся Харри. — Он...

— Прямо сейчас, — сказал Герт, сунув чашку обратно Харри.

— Держи меня в курсе, — сказала Катрине в трубку и отключилась. Она проводила взглядом сына, которого уводили на каток две рослые девочки-подростка, держа за руки с обеих сторон.

— Весь в отца, точно, — сухо и тихо заметила она.

— Ты о том, что он позволяет женщинам собой руководить, или о том, что их сразу две? — спросил Харри, делая глоток какао.

Катрине криво усмехнулась.

— Он очень обрадовался конькам от дяди Халли.

— Ну. По крайней мере, он больше не зовёт меня сутенёром[14].