— Я знаю, как у тебя сжимается сердце, — мягко сказала Катрине.

— Да, — ответил Харри и глубоко затянулся, словно пытаясь протолкнуть подступивший к горлу комок. — Но все правильно. Я бы и сам не пожелал себе такого отца.

Часы только что пробили полседьмого вечера, и Олег, дрожа от холода, торопливо шел по Грёнландслейрет, прижимая телефон к уху. Другим ухом он улавливал обрывки разговоров на самых разных языках, звучавших на этой, пожалуй, самой мультиэтнической улице Осло. Из двух кафе доносилось какофоническое смешение арабского макама и сомалийского даанто, но это, похоже, совершенно не беспокоило посетителей, которые сидели под тепловыми лампами, укутавшись в шерстяные пледы. Олег мысленно выругался. Чертов хаос, иначе не скажешь. Мягкая, теплая музыка в его голове призывала направить шаги к метро и поехать домой, к семье. А жесткий рок, бушующий в теле, требовал свернуть в другое место.

Хельга наконец ответила.

— Извини, что не позвонил раньше, — сказал он. — Пару часов назад узнал, что мне дают руководство по делу Джона Дейла.

— Как здорово! Поздравляю.

— Да, спасибо. Но работы будет много.

— Но ты ведь уже едешь? Я могу подержать детей ещё полчаса, чтобы ты успел их уложить. А потом разогрею тебе ужин.

Олег сглотнул. Сколько доброты было в её голосе. Господи, как же он её любил. Он приближался к пешеходному переходу у станции метро, видел ждущих зеленого света людей, видел шедшего впереди темнокожего мужчину в растаманской шапке, которого уже встречал раньше и который, как он знал, пойдет прямо. Туда, к неосвещенной каменной лестнице, ведущей вниз к реке. Чтобы встать в один ряд с другими торговцами. Олег был совсем подростком, когда пришел туда в первый раз. Он пытался забыть. Тот кайф. Полет. И вместо этого старался помнить унижение, отчаяние, разрушенные жизни и тех, кого увлёк за собой в падение.

— Работы навалом, — сказал он. — Сама понимаешь, это мой шанс. Поцелуй их от меня на ночь и не жди меня. Ладно?

Наступила короткая пауза, прежде чем Хельга ответила.

— Хорошо. Береги себя, дорогой.

Показалось, будто ему в сердце вонзили нож. Точнее, туда, где это сердце должно было находиться. Он повесил трубку.

Толпа дождалась зелёного сигнала светофора и двинулась через дорогу. А Олег зашагал прямо вперёд, следом за темнокожим в сторону реки.

Софи Гулльстранн вывела свою «Теслу» с зарезервированного места рядом с лифтом на открытой парковке. Машина была уже прогрета, когда она села в салон. Именно такие мелочи она ценила все больше и больше по мере приближения к пятидесяти. Пятидесяти. Софи держала себя в хорошей форме, была от природы стройной и обладала отличной генетикой, так что подруги по университету не кривили душой, говоря, что она выглядит на десять лет моложе них. Но язык цифр неумолим. Пятьдесят есть пятьдесят. Что ж, она в любом случае боялась потерять не внешность, а мечту о наполненной смыслом жизни. Но что это вообще означало? Смысл жизни в том, чтобы наполнять её смыслом — так говорил один популярный и всеми любимый философ. Любимый народом именно так, как любят тех, кто говорит людям то, что они хотят услышать. Впрочем, пусть так, она просто знала: то, что у неё есть сейчас — высокооплачиваемая работа, ещё более обеспеченный муж, двое детей, которые учатся в Австралии и США, дом, вдруг ставший таким огромным, — ничто из этого не приносило ей настоящего чувства полноты жизни.

Она увидела спину высокого мужчины в шерстяном пальто — из тех, что покупают в лавках Армии спасения; она и сама когда-то экспериментировала с богемным стилем и носила подобные вещи. Мужчина стоял перед белым и явно ржавым автомобилем, тщетно пытаясь открыть замок. Она притормозила и одним нажатием кнопки опустила стекло.

— Давненько вы не покупали машин, как я погляжу.

Харри Холе обернулся.

— Нет, — буркнул он и снова сосредоточился на замке.

— Нет? Если я не ошибаюсь, это «Эскорт» восемьдесят восьмого года.

— Все верно, — ответил Холе, которому наконец удалось открыть дверь. Он снова повернулся к ней. — Но я купил его только на прошлой неделе.

— Восемьдесят восьмого года? Зачем?

— Потому что мой предыдущий «Эскорт» восемьдесят восьмого года мне очень нравился. И потому что этот мне отдали за шесть тысяч, если заберу сам.

Софи Гулльстранн рассмеялась. Он заставил её рассмеяться уже во второй раз. И — если подумать — пока что занимал первую строчку в её личном списке за этот календарный год.

— Значит, вы разбираетесь в машинах, — заметил Холе, с трудом отдирая примерзшую дверь от резиновых уплотнителей.

— Ну, мне просто нравятся старые вещи, которые до сих пор работают, — ответила она.

Холе приподнял бровь и широко улыбнулся. Она заметила, как блеснул его золотой зуб.

— Мой отец был раллийным гонщиком и держал автомастерскую в Альнабру, — добавила она.

— М-да. И он, надо полагать, научил вас водить раллийные машины?

— Ловко угадали? — вопросительно протянула она, поймав себя на том, что неосознанно вернулась к просторечному говору с окончаниями на «-а», который, как ей казалось, она навсегда оставила в Альнабру ещё в подростковые годы.

— Хват руля, — объяснил он.

Она посмотрела на свои руки. Они лежали на руле в положении «девять и три часа», большие пальцы были слегка прижаты снаружи, а не зацеплены изнутри. Локти чуть согнуты.

— Надеюсь, у вас хорошая зимняя резина, если соберетесь подниматься в гору, — сказала она.

— В гору вроде Хольменколлена[15], хотите сказать?

Софи не ответила. Возможно, это была шутка — намек на то, что колымаге за шесть тысяч крон явно не место среди роскошных особняков на холмах богачей. А возможно, кто-то успел нашептать ему, что она живет в самом элитном районе Осло. Она очень надеялась, что он не разглядел в её словах оговорку по Фрейду. Ведь сегодня днем она из чистого любопытства пробила его имя в сети и по базам компании и обнаружила, что он сам когда-то жил в Хольменколлене — в том самом доме с Ракель Фёуке, которую прямо там зарезал безумец.

— В любом случае, я предпочитаю держаться низин, — сказал он.

Она проводила взглядом то, как он сел в салон и с силой захлопнул дверь. Ей показалось, что сквозь покрытое инеем стекло он на прощание приподнял руку. Словно забрался в морозильную камеру. Она услышала, как жалобно закряхтел стартер «Эскорта», пока сама бесшумно скользила в зимнюю темноту.

Вентилятор проектора тихо гудит. Я сижу и смотрю на экран уже почти девять часов. Все те же классические вещи. Целиком — «Похитители велосипедов»[16]. Первая половина «Женщины под влиянием»[17]. Немного из «Всё о Еве»[18] — сцена с Мэрилин Монро. «Беглец»[19]. Не тот фильм, что с Харрисоном Фордом, а телесериал 1963 года с Дэвидом Дженссеном. «Танец-вспышка»[20]. «Дуэль»[21] — телевизионный эпизод, ставший фильмом, и единственная вещь Спилберга, которая хоть чего-то стоит, разве что за исключением «Челюстей»[22]. «Глубокая глотка»[23]. «Черный динамит»[24]. «Трудности перевода»[25] — картина, полная ошибок, но все равно превосходящая большинство фильмов, и, возможно, как раз благодаря своим промахам.