Кабинки по обе стороны от них заполнились людьми, вокруг стоял громкий гул голосов. Натужный хохот людей, которые скорее заставляли себя веселиться, чем веселились на самом деле.

— Угу. Зачем ты мне все это рассказываешь? Ты ведь понимаешь, что если я передам это дальше, страховая компания не выплатит тебе ни гроша. Наоборот, они будут обязаны заявить на тебя в полицию за попытку мошенничества.

Она кивнула. Сделала глоток чая.

— Ну?

Она откашлялась.

— Потому что ты не собираешься заявлять на меня.

Харри сухо рассмеялся и покачал головой.

— С чего ты это взяла?

— По многим причинам. Например, ты пришел один. Ты видел моих детей. Ты работал в Бангкоке и знаешь, от чего я бежала, когда приехала сюда. Ты видел ростовщика, ты знаешь, что они придут за мной, если я не заплачу, и что ни ты, ни полиция не сможете меня защитить. И ты понимаешь, что это чистое недоразумение — то, что Биргер не подождал с самоубийством до истечения двенадцати месяцев.

— Не считая того, что дело не терпело отлагательств — срок выплаты долга уже истек.

— Тебя не так уж трудно прочесть, как ты, возможно, думаешь, Харри Холе. Да, у тебя есть все основания пойти к начальству и доложить об этом. Тебя похвалят. Проявят уважение. Идеальный старт на новой работе, разве нет? И все же ты меня отпустишь.

Харри продолжал крутить кофейную чашку, её донышко со скрипом терлось о крышку стола.

— Почему ты так уверена?

— Люди видят твой шрам и думают, что ты, должно быть, жестокий человек, раз с тобой произошло нечто столь ужасное. Но всё выдают твои глаза, Харри. Всё написано в твоих глазах.

— И что же ты там видишь? Ангела?

Она покачала головой.

— Слабость, Харри.

Он ухмыльнулся.

— Ого. Это признание не слишком-то подталкивает к тому, чтобы тебя отпустить.

— Нет, это хорошая слабость. Она называется человечностью. Мы ничего не можем с ней поделать и порой, возможно, даже хотим, чтобы её не было. Мы бессильны перед ней, но именно благодаря ей этот мир все ещё пригоден для жизни.

Харри посмотрел мимо неё в окно, в темноту. Вздохнул. Черт бы всё побрал.

Харри поднялся уже на одиннадцатый из семнадцати этажей, когда ответил на звонок.

— Все трое были связаны с киноиндустрией, — без предисловий сообщил Олег. — Мало того, все они работали с одним и тем же режиссером.

— Угу. И?

— Есть же предел совпадениям, верно?

— Только не по мнению одного астрофизика, чье имя я забыл. Он утверждал, что вероятность зарождения жизни примерно равна вероятности того, что пронесшийся над помойкой ураган случайно соберет «Боинг-737». А жизнь, как известно, зародилась.

— Его звали Фред Хойл, он говорил о спонтанном, случайном возникновении жизни в клетке, и его мысль заключалась в том, что жизнь не могла зародиться случайно, её должен был кто-то создать.

— Неужели? — Харри остановился, слушая Олега и переводя дыхание. — Ну вот, пропал мой коронный застольный номер.

Олег рассмеялся.

— Ты запыхался. Лифтом пользоваться не пробовал?

— И ты туда же.

— Да ладно тебе, ты же шутишь. Ведь именно ты не веришь в совпадения.

— Ладно, — Харри достал пачку сигарет. — Кто режиссер?

— Антон Вам. Снял тот фильм про норвежского героя войны.

— Фильмов про норвежских героев войны сейчас больше, чем самих героев войны, так что тебе придется уточнить.

— Не помню точно, но прямо сейчас он снимает картину о 331-й эскадрилье. О норвежцах, которые летали на стороне союзников во время Второй мировой.

— Ладно, этих ребят действительно было немало.

— Завтра съемки пройдут в киностудии на Яре. Поедешь со мной?

— Я?

— Заеду за тобой ровно в восемь.

— Ты забыл, парень, что я вообще-то работаю?

— Нет. Но мне случайно известно, что ты ведешь дело Неслунна.

— Вот как? Ну, с делом Неслунна я, возможно, уже закончил.

— Да?

Харри сунул сигарету в рот.

— Здесь, в подъезде, чертовское эхо, так что давай завтра обсудим. Ровно в восемь.

На улице все ещё было темно, когда машина на скорости двадцать километров в час покатила между виллами и заснеженными садами в лучшем районе вест-энда Осло. Окна и деревья были со вкусом украшены к Рождеству по одним и тем же неписаным правилам — и без всяких экстравагантных преувеличений, какие можно увидеть в восточной части города. У дяди Эйстейна рождественские гирлянды висели на сгоревшем остове автомобиля, стоявшем на керамзитовых блоках перед гаражом. Олег притормозил перед очередным лежачим полицейским.

Зазвонил телефон Харри. Это был Клементс.

— Вы не пришли на утреннее совещание, Холе.

— Занят делом, шеф.

— Утреннее совещание важнее.

— Важнее дела?

— Надеюсь, вы меня услышали. Чтобы это не повторялось.

— Обещаю постараться, шеф.

— Пожалуйста, не называйте меня так.

— Ой, как много всего нужно помнить. Мы можем закончить разговор?

На том конце повесили трубку.

Олег покосился на Харри:

— Уже завел новых друзей?

— Ты же меня знаешь.

Олег рассмеялся:

— Знаешь что? Может, ты, пожалуйста, пройдешь тест «Большой пятерки» у нашего нового психолога? Я сказал ей, что ты главный кандидат на то, чтобы побить рекорд по самому низкому баллу за доброжелательность.

— Ладно ещё доброжелательность, я больше боюсь того, что они раскопают по остальным пунктам.

Харри посмотрел на сад, где лунный свет поблескивал на бронзовой фигуре оленя.

Когда они въехали под вывеску с надписью «Киностудия Яр» и припарковались перед одним из больших двухэтажных зданий, напоминавших бараки, на востоке наконец начало рассветать.

Они побрели по колено в снегу, выпавшем за ночь, мимо двух белых грузовиков и двух домов на колесах, на дверях которых было написано «Антон Вам» и «Мариус Эриксен».

Молодая девушка в оранжевом светоотражающем жилете поверх черной парки стояла и топталась в снегу возле корпуса «Б». Когда они приблизились, она вскинула руку, требуя остановиться.

— Из полиции, — сказал Олег и предъявил удостоверение.

— Идёт съёмка, — бросила она, указывая на свою гарнитуру.

— Но мы...

— Ладно, снято. Вас ждут, я доложу.

Пока она говорила в гарнитуру, Харри посмотрел в сторону другого здания, где стояли трое молодых людей в старой военной форме, курили и переговаривались. Один из них держал револьвер[35], который они, очевидно, обсуждали.

— Грип идет, — сказала девушка, и тут же за дверью раздался раскатистый смех, после чего её открыл мужчина, у которого в глазах все ещё стояли слезы от смеха.

— Добро пожаловать в дурдом, — хмыкнул он и протянул им руку. — Меня зовут Грип, я просто грип, но у Антона сейчас творческая дискуссия, так что придется немного подождать. Пока по кофе?

— Да, спасибо, — сказал Олег.

Они вошли в просторное, похожее на склад помещение и направились к импровизированной стойке, где стояли термосы с кофе, фрукты и легкие закуски. Харри огляделся по сторонам: люди сновали туда-сюда за его спиной, и каждый казался невероятно занятым спешным делом.

Они переминались с ноги на ногу, пока Грип наливал им кофе.

— Итак, — начал Олег. — Чем занимается грип?

— О, монтируем всё, что нужно для камер и света. Краны, рельсы, строительные леса, платформы. Мы, так сказать, тело при головах, мускулы при мозгах.

— Работы, должно быть, невпроворот на такой огромной площадке.

— Огромной? — рассмеялся Грип. — Да она крошечная. Знаешь, сколько таких студий, как на Яре, поместится в английской «Пайнвуд Студиос»? Мы подсчитывали. Сто тридцать. Сто тридцать штук! — Смех перешел в кашель курильщика.

— Значит, масштабы скромные, — заметил Харри. — Все друг друга знают, верно?

— Разумеется. Все на этой площадке работали вместе как минимум два или три раза. Да и вообще, большинство тут родственники.