— Надеюсь, предыдущий дом они оставляют по возможности уцелевшим?

— Некоторые — да.

— Но?

— Но только не моя мать. Перед уходом она устраивала пожар. Она была пироманкой. Ради восторга, понимаешь.

Она снова рассмеялась, а Харри натянуто улыбнулся. Если у него и был какой-то план на этот разговор, то он уже давно полетел к чертям.

— Я читал в отчете, что ты участвовала в допросе Теа Рууд, — сказал он. — В ней есть какие-то признаки этого расстройства?

— Только потому, что она спала с двумя женатыми мужчинами? Насколько я могу судить, Теа Рууд просто занимается карьерой и любит трахаться. Под такое описание подходит примерно девять из десяти мужчин, не находишь?

Харри кивнул: — Верно.

— Ситуация с Теа вполне классическая, — сказала она, спокойно выравнивая машину после заноса на крутом и резком повороте. — В отношениях, где один из партнеров состоит в браке, по статистике чаще всего изменяет мужчина. При этом именно женщину называют разрушительницей семей. Но кто на самом деле разрушает семью, если не тот, кто давал брачные обеты? Разве нет? — Она повысила голос: — Тебе известно, что опросы, проводимые ещё с шестидесятых годов, демонстрируют логическую нестыковку: у женщин почему-то всегда оказывается меньше сексуальных партнеров противоположного пола, чем у мужчин? Проще говоря, мужчины преувеличивают свои победы, а женщины занижают их количество. Разве это не удручает, что мы до сих пор застряли в гендерно предвзятой культуре, где промискуитет осуждается только у одного пола? Да и вообще осуждается? Нам следовало бы...

— Нам сюда, — прервал её Харри, указав пальцем.

Витт свернула в тупиковый съезд и припарковалась позади черной «Тойоты». Они вышли из машины. Одетый в черное худой мужчина стоял у самого края обрыва, с внешней стороны полицейской оградительной ленты.

Когда он повернулся к ним, Харри сразу узнал его темные круглые очки в стиле Оззи Осборна.

— Тот самый знаменитый Харри Холе, — произнес он, делая шаг им навстречу. — Я Роберт Брандт.

Он остановился перед Харри, стащил перчатку с правой руки и протянул её для рукопожатия. Харри ответил на жест. Витт мужчина руку протягивать не стал, ограничившись кивком.

— Сценарист, — сказал Харри. — И, как я понимаю, священник?

— Проповедник. Этот титул может использовать любой, кто чувствует призвание. То же самое относится к сценаристам. И к детективам, полагаю. Я читал, что ты вернулся в убойный отдел, Холе. Чему мы все, конечно, очень рады.

— Рады? — спросил Харри.

— По крайней мере, те, кто хочет, чтобы убийца был пойман, — ответил Роберт Брандт и снял темные очки. Его широко раскрытые голубые глаза заставили Харри вспомнить куклу чревовещателя.

— Могу я спросить, что ты здесь делаешь, Брандт?

Брандт опустил руку, которую, по-видимому, собирался положить на плечо Харри. Тяжело вздохнул. Вместо этого он указал ладонью в сторону полицейского ограждения: — Мы с Антоном были близки.

— Насколько близки?

— Мы знаем друг друга с подросткового возраста, когда оба собирались стать лучшими в мире режиссерами. Полагаю, именно поэтому меня сегодня вызвали на допрос.

— Где ты был, когда узнал об убийстве?

У Брандта взлетела бровь, и он с удивлением посмотрел на Харри. Затем он устало улыбнулся и перевел взгляд на Хильде Витт: — Вот за это его и ценят, верно? Он никогда не расслабляется. — Он снова посмотрел на Харри: — Я был в кинотеатре «Вега»[50]. На фильме Хидео Накаты «Тёмные воды»[51], если вам это о чем-то говорит.

— Тебе нравится японский хоррор? — спросил Харри, пристально изучая Брандта. В памяти следователя начало проясняться, где он видел его раньше.

— Детектив, который немного разбирается в кино, — одобрительно кивнул Брандт. — И да, безусловно. Шедевром Накаты, конечно, является «Звонок»[52], но мне кажется, что больше всего можно почерпнуть из проходных работ великих режиссеров. Именно в них обычно лучше всего видна техническая сторона. Заметно, чего они пытались добиться, и при этом ты не поддаешься слепому очарованию конечного результата. Понимаешь?

— А где ты был в новогоднюю ночь около полуночи?

— Тоже в кино. В Синематеке каждый год крутят «Новогоднее зло». Полный зал — смесь празднующей публики и одиноких ублюдков.

— И ты был среди...?

— Среди одиноких ублюдков. И нет, я не встретил никого из знакомых, кто мог бы это подтвердить. Ни там, ни в «Веге».

— Мм. Расскажешь подробнее о твоих отношениях с Вамом?

— Разве подобные разговоры не принято вести в теплом кабинете за чашкой хорошего кофе и в присутствии пары вежливых полицейских, фиксирующих показания?

— У тебя ещё будет такая возможность.

Брандт снова повернулся к Витт: — Мне нравится этот парень. Глядя на него, начинаешь верить, что убийцу все-таки поймают.

— Его поймают, — твердо сказала Витт.

— Спасибо, приятно это слышать. Потому что Антон заслужил право на правосудие. Мы не во всем соглашались друг с другом, и видит бог, как бурно мы спорили. Но из этих споров почти всегда рождалось хорошее кино. По крайней мере, фильмы получались лучше, чем могли бы без наших разногласий. Ведь настоящее кино встречается куда реже, чем думает большинство: девяносто процентов того, что снимают, — откровенный шлак. Включая то, под чем мне самому приходилось подписываться в качестве так называемого сценариста.

— Так называемого?

— Больно отдавать созданное тобой красивое произведение, прекрасно зная, что его изуродуют, искромсают и переврут идиоты, а потом пустят титры, заявляющие, будто этот бред написал именно ты.

— Значит, Антон Вам портил твою работу?

Брандт сухо усмехнулся: — Не только он. Все, с кем мне приходилось работать, портили мои тексты.

— Почему же тогда ты сам не снимаешь? — спросила Витт.

— Потому что те, кто распределяет бюджеты и выделяет госсубсидии на кино, никогда не рискнут сделать ставку на настоящего творца, если тот уже не доказал наличие преданной аудитории. А доказать это он может, только сняв фильм, так что круг замыкается. Вместо этого они спонсируют тех, кто готов раздвинуть булки и штамповать контент под наименьший общий знаменатель, политкорректное кино или коммерческую дешевку, потакающую нашему национальному эго, — картины о полярных исследователях, героях войны или королевской семье.

— Когда ты в последний раз видел Фелицию Хени?

Харри отметил про себя, что этот внезапный вопрос нисколько не смутил Брандта.

— Пару лет назад, — ответил он. — Она торговала собой на панели в Квадратурене и сделала вид, что не узнает меня. У меня хватило такта притвориться, что я тоже её не знаю. Да я и сам едва её признал, если честно. Больно было смотреть, до чего её довела жизнь.

— Ты знал Джона Дейла?

— Лично знаком не был. Но он числился среди тех кретинов, которые воображали, будто могут грести лопатой деньги, скармливая людям помои. И заодно трахать молодых кинозвезд.

— И у него получалось? — поинтересовалась Витт.

— Обе задачи оказались несколько сложнее, чем он предполагал. В итоге он убрался восвояси, поджав хвост. Буквально поджав, если понимаете, о чем я. — Брандт постучал подошвами по обледенелой земле и потер руки.

— Последний вопрос, — сказал Харри. — Ты знал всех троих погибших. Можешь представить кого-то, у кого был мотив для их убийства?

— Нет, — без колебаний ответил Брандт.

— Ты видел видеозапись убийства Вама? — спросила Витт.

— Вы имеете в виду умышленное убийство. Да, к сожалению.

— Значит, заметил, что снято профессионально или как минимум полупрофессионально, — сказал Харри. — Есть идеи, кто мог стоять за камерой?

— Да, — сказал Брандт.

В последовавшей за этим театральной паузе — а у Харри не было сомнений, что она выдержана намеренно и искусственно, — Брандт окинул их взглядом человека, наслаждающегося вниманием своей публики.