— Мм. Можно посмотреть ещё раз?

Они снова уставились на тридцатисекундное беззвучное видео, транслировавшееся на одном из двух больших экранов в комнате.

Харри сглотнул. Это был уже четвертый просмотр, но следить за приближающейся к машине камерой, зная, что сейчас произойдет, было все так же жутко. Лицо Антона Вама появилось в кадре, повернулось к камере и попало в луч света. Изумленная мимика и рот, беззвучно произносящий какое-то слово. За его спиной — Теа Рууд, которая, судя по всему, что-то кричала. Антон повернул голову вперед, будто собираясь завести машину. Он исчез из кадра, когда объектив на мгновение скользнул по пустому заднему сиденью — по всей видимости, в тот момент, когда убийца разбивал стекло. Затем Антон снова появился в кадре вместе с рукой в перчатке, приставившей револьвер к его виску.

Выстрел.

Голова Антона дернулась в сторону, затем мотнулась вперед, но корпус удержал ремень безопасности. Мелькнуло лицо кричащей Теа Рууд. Затем темнота.

— Как вы находите такие видео? — спросил Харри.

— По сообщениям от граждан, — ответила Сана. — Мы не можем быть везде. В данном случае первые сообщения поступили уже через полчаса после публикации.

— А как вы находите отправителя?

— Часто никак не находим. По крайней мере, если автор не хочет быть выслеженным и обладает хоть какими-то навыками. Обычно используют зашифрованные мессенджеры вроде «Сигнала» и «Телеграма». Или выкладывают в даркнет, как, похоже, было и в этот раз. Там широкую аудиторию не охватишь, но пользователи могут наткнуться на запись и растиражировать через свои аккаунты в инстаграме или тиктоке, и тогда видео становится вирусным.

— Как и произошло в данном случае, — мрачно заметила Катрине.

— Но разве вы не можете его заблокировать? — спросил Харри.

Сана Тарик пожала костлявыми плечами. — Мы хорошо сотрудничаем с большинством платформ. Если это фейсбук, все можно решить за пять-десять минут. В соцсетях действуют свои правила, и они сами многое блокируют. Но есть и другие платформы, где процесс может растянуться на дни. Как в этом случае. Видео разошлось повсюду, и, боюсь, оно будет в сети ещё какое-то время.

— Но разве в этом только минусы? — спросил Олег. — Я понимаю насчет эффекта подражания, чувств близких...

— ...давления на свидетелей, присяжных и угрозы уничтожения улик, — дополнила Сана.

— Все так, но ведь это может привести и к тому, что кто-то заметит деталь, которую упустили мы, или тот, кто что-то знает, поделится зацепкой?

— Безусловно. И это именно то, что нам сейчас нужно. Мы изучили каждый кадр и каждый пиксель и продолжим это делать, но пока зацепок мало.

— Расскажи хотя бы то, что у вас есть, — попросила Катрине.

Сана Тарик вздохнула. — Поскольку это наплечная камера, рост преступника составляет, по нашим оценкам, от метра семидесяти до метра девяноста. Это отсекает не так уж много людей, но в любом случае указывает на то, что это мужчина. То же самое можно сказать и по размеру руки, которую мы мельком видим. Тип перчатки определить невозможно. Трудно также предположить, правша он или левша, так как почти все наплечные камеры предназначены для ношения на правом плече. Рука также скрывает большую часть револьвера, так что идентифицировать его мы пока не смогли.

— Это «Уэбли» Мк VI, — сказал Харри. — А что с отражениями в стеклах машины?

Сана покачала головой. — Ракурс выбран так, что мы не видим ни его самого, ни камеру.

— И совсем нет звука?

— Ни звука. И это с его стороны разумно. Аудиоанализ окружения часто дает нам больше, чем картинка. Если микрофон улавливает дыхание снимающего, то даже это способно рассказать о поле, возрасте, весе и состоянии здоровья.

— А что насчет камеры?

— В метаданных записи на этот счет тоже ничего нет.

— Ясно, — сказал Харри и закрыл блокнот.

Катрине посмотрела на часы. — У нас сейчас совещание следственной группы, но в любом случае спасибо, Сана.

На выходе Харри остановился и вернулся назад.

— Буквально одно слово, — сказал Харри, и Сана повернулась: — Вы не могли бы отправить эту запись одному человеку по моей просьбе?

Голос Черно в трубке дрожал. — Нет, то, что камеры не видно в стеклах машины, не случайность. Это результат блокинга. Но п-п-помимо этого, он же просто больной ублюдок. Мать твою!

Харри раздобыл номер оператора, позвонил ему и предупредил, прежде чем попросить открыть ссылку на видео, присланную Саной.

— Блокинг? — переспросил Харри, откидываясь на спинку своего старого офисного кресла, которое он каким-то чудом отыскал вместе с письменным столом в подвале и перетащил обратно в свой прежний кабинет.

— Прости, но дай м-м-мне пару секунд, — выдохнул Черно.

— Конечно, — сказал Харри, перебирая пальцами пятикроновую монетку, которую нашел в ящике стола. Он слышал, как Черно борется со слезами. Ждал. Прислушивался к собственным ощущениям — чувствует ли он сам хоть что-то. Что-то шевелилось, но этого было явно недостаточно, чтобы опровергнуть вердикт Эйстейна, вынесенный после того, как тот задал ему восемнадцать вопросов из научно-популярного журнала, определяющих, не психопат ли ты.

Черно откашлялся.

— Блокинг — это то, как актеры и камера двигаются относительно друг друга.

— Ладно. А что насчет стиля? Он тебе кого-то напоминает? Похоже на ту запись, которую я показывал вам сегодня утром?

— Стиля? Стиля? — сорвался на крик Черно. — Это т-т-тридцать секунд того, как какой-то ублюдок снимает, как убивает моего режиссера! Это хорошая техническая работа, но тут нет никакого стиля, я же говорю! Антон мертв, тебе следовало бы, блин, извиниться!

Харри балансировал монетой между тыльной стороной указательного пальца и внутренней стороной среднего. Он знал, что ответил бы прежний Харри Холе. Что ему жаль, что приходится задавать такие вопросы, но извиняться за выполнение своей работы он не станет.

— Извини, — сказал Харри. Монетка со звоном покатилась по полу. — Ещё меня интересовал тип камеры. Ты говорил, что сможешь сказать точнее, если в кадре будет движение. А здесь оно есть.

Последовало долгое молчание.

— Алло? — позвал Харри.

— Я пересматриваю запись, — сказал Черно. — Ответ — да.

— Да?

— Да, могу сказать точнее. Это почти наверняка камера Aaton Minima.

— Насколько точно?

— Процентов на восемьдесят-девяносто. У «Минимы» очень характерная картинка. Какая-то органическая, что ли. Тряска минимальная, движения плавные. Идеально для съемки в движении силами одного оператора. Ну и, конечно, присутствует эта фишка с шестнадцатимиллиметровой зернистостью.

— То есть это профессиональная камера?

— Да, абсолютно. Она подешевела, когда рынок захватила цифра, но сейчас цены на неё гарантированно снова поползли вверх. Думаю, тебе придется выложить за неё добрых сто тысяч крон — примерно столько она стоила новой.

— Почему?

— Из-за качества. Ну и за этот её характерный почерк. К тому же их выпустили чертовски мало, так что это редкость.

Харри спустил ноги с письменного стола и выпрямился в кресле. — Насколько мало?

— Кажется, я слышал, что всего около пятисот штук.

Харри почувствовал, как участился пульс. — Сколько из них могло оказаться в Норвегии?

— Немного. Я могу поспрашивать у знакомых, знает ли кто-нибудь владельцев.

— Нет, — твердо сказал Харри. — Не надо. Не делай этого, пока мы сами тебя не попросим, ладно?

На мгновение повисла тишина, прежде чем Черно ответил: — Понимаю. Не хотите будить лихо.

— Но подожди, — сказал Харри. — Если это шестнадцатимиллиметровая пленка, её ведь нужно где-то проявлять?

— Ну да.

— Любой человек с темной комнатой справится или как?

— Тут требуется кое-что посерьезнее.

— И где же это делают?

— Кое-где есть частные лаборатории, которые этим занимаются, у киногиков всяких. К тому же я знаю, что старое проявочное оборудование пылится где-то здесь, в Яре. Из профессиональных коммерческих лабораторий, которые все ещё работают с шестнадцатимиллиметровой пленкой, в Осло есть всего пара штук, но дешевле и быстрее отправить её в Восточную Европу. Там исторически сильные традиции в работе с шестнадцатимиллиметровым форматом.